Грамматика индоевропейского глагола (глагольная морфология)


> > Грамматика глагола индоевропейцев
Праиндоевропейский корнеслов: A | B | Bh | D | Dh | E | G, G̑ | Gh, G̑h | Gw | Gwh | I, Y | K, K̑ | Kw | L | M | N | O | P | R | S | T | U, W
Русско-индоевропейский словарь: Б | В | Г | Д | Е, Ё | Ж | З | И | К | Л | М | Н | О | П | Р | С | Т | У | Х | Ц | Ч | Ш | Э | Я
Этимологические словари-источники: Покорного | Старостина | Коблера | Уоткинса
Словари древних и.-е. языков: Авест. | Вен. | Гот. | Др.-греч. | Др.-ирл. | Др.-макед. | Др.-перс. | Иллир. | Лат. | Оск. | Пали | Прус. | Др.-инд. | Ст.-слав. | Тохар. | Умбр. | Фрак. | Фриг. | Хетт. | Ятв.
Колесница - изобретение и главная боевая сила индоевропейцев

Разделы о грамматических категориях индоевропейского глагола, его словоизменении и реляционных морфемах:

Также читайте о личных местоимениях праиндоевропейского языка, местоимениях и личных формантах родительского ностратического праязыка.

Спряжения правильных глаголов

Личные окончания праиндоевропейских глаголов (Beekes 1995, Kortlandt 1998):

Единственное число Множественное число
I. athematic present (dynamic, subjective, imperfective)
1sg. -mi 1pl. -mes
2sg. -si 2pl. -tq1e
3sg. -ti 3pl. -(e)nti
II. athematic aorist (dynamic, subjective, perfective)
1sg. -m 1pl. -me
2sg. -s 2pl. -te
3sg. -t 3pl. -(e)nt
III. thematic aorist (dynamic, objective, perfective)
1sg. -om 1pl. -omo
2sg. -es 2pl. -ete
3sg. -et 3pl. -ont
IV. thematic present (dynamic, objective, imperfective)
1sg. -oq1 1pl. -omom
2sg. -eq1i 2pl. -etq1e
3sg. -e 3pl. -o
V. perfect (static, perfective)
1sg. -q2e 1pl. -me
2sg. -tq2e 2pl. -e
3sg. -e 3pl. -(ē)r
VI. stative (static, imperfective)
1sg. -q2 1pl. -medhq2
2sg. -tq2o 2pl. -dhwe
3sg. -o 3pl. -ro

Проблемы происхождения личных местоимений и глагольных окончаний

Выдержки из: К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Предисловие.

Проблемы происхождения личных местоимений и глагольных окончаний в течение многих лет продолжают оставаться одним из острых дискуссионных вопросов языкознания. Несмотря на обилие исследований в сфере истории показателей лица в индоевропейских языках, накопленных за последние два столетия, вопросов в этой области по прежнему больше, чем ответов.

На сегодняшний день не существует завершённой реконструкции системы личных местоимений в индоевропейском праязыке. Неясно, почему для праязыка восстанавливается сразу несколько местоимений первого лица множественного числа, для объяснения синонимичности которых выдвигаются различные гипотезы вплоть до реконструкции категории инклюзивности [2 мы: мы с тобой или мы без тебя; еще больше градаций (3-6): я и ты/вы, я и он(и), я с тобой (вами) и им(и)]. Нет понимания того, откуда происходит предок русского «я» – номинативное местоимение первого лица единственного числа *eg’ho(m). Не существует удовлетворительного объяснения генетической связи между системами независимых личных местоимений и показателей лица глагола – при том, что общепринятой является точка зрения об их едином происхождении. Здесь достаточно лишь привести пример соотношения личного местоимения *tu: ‘ты’ и личного глагольного показателя 2 лица единственного числа *-s(i) – вопрос, о который сломано немало копий достойными лингвистами. [Думаю, исконное "ты" - из ностратического *ти > чи > ши > си, а *tu: - вежливая форма, восходящая к "он, тот".] И это лишь некоторые из вопросов, без ответа на которые сомнительной останется любая система показателей лица, реконструируемая для индоевропейского праязыка.

Две причины тупика в исследовании праиндоевропейской морфологии

Можно назвать несколько причин определённого тупика, который видится в исследованиях этой области индоевропейской морфологии.

Во-первых, большинство исследований в течение двух веков строились на анализе внутреннего, собственно индоевропейского материала, который, безусловно, является ограниченным и не даёт возможности доказательно обосновать множество интересных и логичных гипотез. В последние десятилетия эта проблема решается за счёт последовательного привлечения данных внешнего сравнения индоевропейских языков с языками других семей Старого Света, в особенности, в рамках ностратической гипотезы.

Именно материальная форма личных показателей является одним из наиболее поразительных сходств между языками, объединяемых в состав ностратической макросемьи, а потому их тщательное, скрупулёзное исследование может пролить немало света на собственно индоевропейскую реконструкцию и прояснение доиндоевропейского прошлого как личных местоимений, так и личных показателей глагола, исследование которого вплоть до последнего времени ограничивалось догадками различной степени смелости. Необходимо провести большую работу по системному сравнению формантов лица в индоевропейских и других ностратических языках, осуществить максимально точную реконструкцию ностратической парадигмы личных показателей, чтобы затем обосновать пути развития индоевропейской местоименной системы и системы личного спряжения из более раннего состояния. На сегодняшний день существует явственный недостаток такого рода исследований , и именно в проведении такой работы видится нам наша задача.

Во-вторых, при реконструкции индоевропейских показателей лица (как и их гипотетического более раннего состояния) исследователи традиционно пренебрегали данными лингвистической типологии, особенно диахронической, достигшей в последние годы важных высот. Это пренебрежение приводит к тому, что сравнительно-исторический анализ приводит нас к, казалось бы, выверенной парадигматической системе, которая, тем не менее, с точки зрения закономерностей развития живого языка, выглядит подчас по меньшей мере странной.

Для праиндоевропейского насчитывается 4 или 5 лексических корней местоимений первого лица, и их при желании ещё можно разложить по оттенкам синтаксических значений. Для ностратического праязыка таких местоимений реконструируется уже до десятка, и их значения нередко выглядят синонимичными, в то время как науке неизвестны языки с таким количеством синонимичных личных местоимений. Подобное многообразие легко объясняется временной глубиной реконструкции – чем дольше развивается язык, тем больше в нём накапливается изменений. Система показателей лица подвержена обновлению точно так же, как и другие подсистемы языка, а увеличение количества сравниваемых языков, в каждом из которых могли сохраниться следы разных хронологических эпох и накопиться инновации, неизбежно приводит к многообразию реконструкций.

Разделить хронологические уровни языка, отделить новообразования от исконных форм – задача сравнительно-исторического анализа, но она никогда не будет выполнена корректно, если рассмотрение проводится по принципу реконструкции отдельных показателей, а не единой и логичной парадигмы. Парадигма трансформируется в рамках системы и в рамках системы же присутствует на каждом конкретном хронологическом срезе истории языка – об этом, к сожалению, забывают многие исследователи морфологии.

Без привлечения данных лингвистической типологии, без восстановления взаимосвязанной парадигматической системы показателей лица в праязыке, без ответа на вопрос «а бывает ли так в языках мира?» праязыковая морфология останется реконструктом, а не языковой реальностью.

Происхождение показателей лица, в особенности личных глагольных аффиксов, в индоевропейских языках многими исследователями воспринималось как заведомая terra incognita. Ещё во второй половине XIX века Ф. де Соссюр писал: «Лингвисты бесконечно спорят об индоевропейских формах *es-mi, *ed-mi и т.д. Были ли элементы es-, ed- когда-то, в отдаленном прошлом, подлинными словами, которые впоследствии агглютинировались с другими словами mi, ti, или же *es-mi, *es-ti явились в результате соединения с элементами, извлеченными из иных сложных единиц того же порядка, что означало бы отнесение агглютинации к эпохе, предшествовавшей образованию индоевропейских окончаний? При отсутствии исторической документации вопрос этот, по-видимому, неразрешим» (1999: 179).

Подобная точка зрения выглядит как признание существующего «потолка» исследований. Преодоление этого барьера с помощью данных внешнего сравнения и с дополнительной опорой на широкий корпус типологических данных - задача современного сравнительно-исторического языкознания. Сегодня мы можем смело ответить Ф. де Соссюру словами одного из основателей ностратического языкознания В.М.Иллич-Свитыча: только внедрение в анализ данных внешнего сравнения поможет «вывести индоевропеистику из тупика бесконечно разнообразных и в равной степени недоказуемых интерпретаций только индоевропейских фактов» (1971: 41). Сейчас, после двух столетий существования научной дисциплины сравнительно-исторического языкознания, эта задача может считаться разрешимой. Её успешное решение, без сомнения, выведет индоевропеистику на новый уровень познания праязыка в широком смысле, путей его развития и трансформации.

Задачи по решению проблемы реконструкции личной парадигмы в речи индоевропейцев

В свете изложенного необходимо провести сравнительный анализ морфологии показателей лица в индоевропейских языках с широким привлечением материала других языков ностратической макросемьи и реконструкция системы личных показателей (как личных местоимений, так и глагольных показателей лица) праностратического языка.

Это может быть достигнуто посредством выполнения нескольких задач:

  1. Анализ морфологии показателей лица в языках, вводимых в состав ностратической макросемьи, и последующая реконструкция материальной формы и грамматических значений показателей лица в ностратических языках.
  2. На основании реконструкции отдельных показателей, реконструкция целостной, синтаксически обоснованной парадигмы показателей лица в ностратическом праязыке.
  3. Реконструкция путей трансформации ностратической системы в системы языков-потомков, включая индоевропейский праязык, и выявление новообразований, возникших после распада ностратической языковой общности.
  4. Анализ диахронических процессов в языках мира, сходных с процессами и явлениями в ностратических языках, и демонстрация типологической обоснованности развития реконструированной парадигмы показателей лица в праязыке и языках-потомках.

На сегодняшний день в литературе не существует исследования, покрывающего все 4 указанных задачи. Между тем данная тема, безусловно, представляет особый интерес и требует детальной проработки в рамках отдельного исследования, призванного описать современное состояние изучения вопросов зарождения и развития системы показателей лица в индоевропейских языках, проанализировать гипотезы ее происхождения с привлечением данных внешнего сравнения с другими языками ностратической макросемьи. Только так мы, возможно, сможем ответить на вопрос, как могли выглядеть слова «я» и «ты» в языке наших предков 10 тысячелетий назад.

Существующие направления исследований индоевропейских показателей лица

Источник: К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Введение. § 1.

Первым, кто занялся вопросами сравнительно-исторического анализа личных показателей в индоевропейских языках, стал Франц Бопп. Основу его фундаментального труда «Система спряжения санскритского языка» составило описание систем глагольного спряжения индоевропейских языков, где Бопп впервые поставил вопрос не только о том, в каком виде можно реконструировать индоевропейские форманты личного спряжения, но и о том, каково происхождение личных окончаний в индоевропейских языках.

Именно тогда обнаружились первые проблемы реконструкции праязыковой системы показателей лица. Последующая глубокая проработка индоевропейской сравнительной морфологии поставила множество новых вопросов о происхождении и развитии её элементов. Достижение ответов на эти вопросы в течение десятилетий движется по нескольким направлениям.

В первую очередь, за истекшие 200 лет была многократно расширена материальная база исследований в области морфологии. Компаративисты первой половины XIX века оперировали данными 5-6 групп индоевропейских языков, преимущественно классических: древнегреческого, санскрита, латинского, германских языков. Постепенное привлечение к анализу данных других языков индоевропейской семьи позволило уточнить, а во многих случаях и пересмотреть первоначальную реконструкцию праязыка. Открытие и описание множества древних индоевропейских языков в XX веке дало возможность сопоставить гипотезы с новыми данными и, в результате, существенно модифицировать взгляд на индоевропейскую морфологическую систему. Прежде всего речь идет об исследовании анатолийских и тохарских языков, а также, в меньшей степени, т.н. «малых» языков древней Европы и Малой Азии, таких как фракийского, иллирийского, фригийского и некоторых других.

Второе направление расширения исследований - работа по интенсификации, углублению внутренней реконструкции языков индоевропейской семьи. Важнейшую роль здесь сыграла разработка такой дисциплины, как диалектология. Эта отрасль лингвистики, интерес к которой резко усилился в эпоху «младограмматизма» второй половины XIX века в Европе, позволила значительно увеличить корпус грамматических и лексических данных множества языков, выйти за пределы канонических текстов, в том числе и древних литературных языков...

Лексические источники происхождения показателей лица

К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Глава 1. Типология происхождения и развития показателей лица в языках мира. § 6.

Каковы основные источники происхождения показателей лица в языках мира? Как было нами отмечено ранее в специальном исследова нии (Бабаев 2007), одной из основных исходных лексических единиц является имя существительное. Имена в языках мира являются наиболее распространённым кросс-лингвистическим источником образования личных местоимений, в т.ч., что можно показать наиболее широко, неопределённо личных (нем. man < Mann ‘человек’), а также личных место имений всех трёх лиц. При этом можно назвать целый ряд значений, которые в результате процесса грамматикализации трансформируют полнозначные имена в личные местоимения. Среди наиболее распространённых лексем, служащих источниками образова ния независимых личных местоимений, можно назвать сле дующие:

Тем не менее трансформации не ограничиваются этими конкретными случаями: нередко встречаются случаи, когда имя со значением человек / мужчина трансформируется в местоимение 1 л., как это произошло в нило-сахарском языке нгити, где лексема al ‘человек, люди’ проникла в систему личных местоимений и систему личных префиксов глагола в виде l- / l- (Heine – Kuteva 2007: 68-69). Это может происходить и через посредство неопределённо-личного местоимения: так, франц. on, происходящее из лат. homo ‘человек’, из неопределённого превратилось в разговорной речи в личное местоимение 1 л. мн.ч., всё чаще заменяя привычное nous (on dit ‘говорят’, ‘мы говорим’).

Широко используются в качестве маркеров лица также имена собственные (ср. распространённую на Ближнем Востоке и в Южной Азии конструкцию типа Абдул сделает в значении «я сделаю»). Интересно, что в ходе экспериментов при изучении языка высших приматов шимпанзе и орангутаны, хотя и были ознакомлены с основными личными местоимениями, предпочитали употреблять вместо них собственные имена, что, быть может, свидетельствует об аналогичной стадии в раннем языке человечества, когда личных место имений как таковых ещё не существовало (Heine – Kuteva 2007: 139-140).

Подобный список лексем можно продолжить; его состав ление чрезвычайно важно для сравнительно-исторического анализа, так как может во многих случаях дать ключ к во просу о происхождении личных местоимений в ряде языков: становится понятнее, «где искать» лексические прообразы устоявшихся в языке местоимений. Это, безусловно, может помочь и при исследованиях в области индоевропейских языков и других языковых семей Старого Света, где личные местоимения являются древней и структурно обособленной частью речи, но их происхождение остаётся во многих слу чаях неясным.

Вторым возможным источником происхождения личных показателей могут являться указательные местоимения. Ранее эту гипотезу на материале некоторых языков мира вы сказывал Ф. Блэйк (Blake 1934), указывая на тождество дейк тической функции тех и других. Н.А.Баскаков выводит тюркские личные местоимения трёх лиц из трёх соответст вующих градаций демонстративов в форме родительного па дежа: *bul ‘этот, у меня’ > *bu-ny ‘этого, это нечто’ > *ben ‘я’ (Баскаков 1981: 62-63). Эта точка зрения не получает под тверждения, но материальное родство между парадигмами личных и указательных местоимений, безусловно, имеет генетические корни.

С типологической точки зрения развитие значения «я» из дейктического «это, у меня в руке» нельзя не назвать логич ным, так же, как и широко распространённое противопостав 44 Глава ление трёх степеней удалённости указательных местоимений, соответствующее трём лицам. В японском языке словосоче тание kono ho может употребляться как в прямом значении «эта сторона», так и при указании на первое лицо (аналогич но sono ho «та сторона» – в значении 2 л.) (Бюлер 2000: 125).

Особенно широкие типологические корреляции существуют, безусловно, между демонстративами и местоимениями 3 лица. В таком языке, как баскский, любое указательное местоимение можно использовать для референции к третьему лицу, что, по-видимому, было верным и для такого языка, как народная латынь, предок романских языков. В абсолютном большинстве индоевропейских языков местоимения 3 л. произошли из демонстративов, что находит широчайшие типологические параллели в языках мира (Бюлер 2000: 93-95).

К той же точке зрения на примере индоевропейских языков присоединяются К. Бругман и Б. Дельбрюк: «Местоимения 3 л. нельзя четко отделить от указательных; нередко они совпадают с ними по смыслу... Но и местоимения со значе нием «я» и «ты», по-видимому, первоначально были, по крайней мере отчасти, демонстративами, чем могла бы объ ясняться, допустим, этимологическая связь греч. µ и т.д. с др.-инд. amah 'этот здешний' или др.-инд. te, греч., лат. tibi и т.п. с др.-инд. tam, греч. (указание на предмет речи, не принадлежащий сфере «я», но находящийся прямо перед говорящим)» (Вrugmann, Delbrck 1916: 306 307).

Местоимения 1-2 лица действительно имеют во множестве языков очевидную связь с демонстративами. Связь между всеми тремя лицами местоимений и тремя ступенями демон стративов очевидна, например, в армянском языке, где де монстративные маркеры -s, -d, -n фактически функциониру Глава 1 ют в качестве личных показателей, напр. ter-s может озна чать и «этот господин», и «я» (Brugmann 1904: 43).

В индоевропеистике хорошо известна гипотеза об общем происхождении номинативного местоимения первого лица ед.ч. *eg’ho(m) и дейктической частицы *ghe/o. В латыни по следняя стала источником происхождения ближайшего ука зательного местоимения hic (основа *ho-). Ряд исследовате лей полагают, что показатели 2 и 3 лица в индоевропейских лицах *-s и *t- возникли из различных основ указательного местоимения *so-/to- (Савченко 1960: 12-13). С типологической точки зрения происхождение личных маркеров третьего лица из маркеров дейксиса – вполне распространённое явление.

В-третьих, можно назвать ряд примеров того, как личные местоимения кристаллизуются в языке путём грамматикали зации старых финитных глагольных форм. Это процесс, свя занный с обновлением системы личного маркирования: ком позитные конструкции, состоящие из глагола и личного аффикса, заменяют собой независимые личные местоимения. Как правило, в качестве глагольной основы в таких компози тах выступают формы вспомогательного глагола «быть» («copula verb» в западной литературе), оформленного показа телем лица.

Возможно, одним из наиболее известных (и в высшей степени дискуссионных) примеров является уже упомянутое выше индоевропейское личное местоимение первого лица ед.ч. в им.п. *eg’hom/eg. Затемнённость его происхождения позволила выдвинуть, в частности, версию о том, что по структуре данное местоимение является древней глагольной формой, образованной при помощи нормальных личных окончаний 1 л. – соответственно, атематического *-m и тема тического *-, различных по диалектам. Типологическую параллель такого рода развития можно легко найти в семитских языках, где независимые личные местоимения являются по происхождению глагольными формами – черта, восходя щая, по-видимому, к афразийскому праязыку (Орел 1990). Впрочем, эта гипотеза для индоевропейского местоимения не может быть подтверждена, пока не определено синтаксическое значение смыслового глагола данной формы.

А.Северска в своём исследовании перечисляет примеры местоименных парадигм, построенных на основе спрягаемых форм глагола, в омотских и кушитских языках афразийской семьи, а также в айнском языке (Siewierska 2004: 255-260). Примеры вспомогательного глагола «быть» в рамках личной глагольной формы кушитского языка бедауйе приводит Б.М.Гранде (Гранде 1972: 235).

В современной польском языке спрягаемая глагольная форма перфекта происходит из древнего сочетания причас тия на *-l- с личной формой вспомогательного глагола «быть». Сращивание этих двух изначально обособленных синтаксических элементов в конструкцию типа padem ‘я упал’ – один из многочисленных примеров аналогичного развития старых аналитических видо-временных форм во флективные личные конструкции в новых индоевропейских языках как Европы, так и Азии.

Таковы, на наш взгляд три принципиальных источника лексического происхождения показателей лица в языках ми ра. Данный типологический анализ позволит привлечь до полнительные данные при реконструкции системы показателей лица в индоевропейском и ностратическом праязыках, которая будет проведена в настоящем исследовании.

История систематизации показателей лица индоевропейского глагола

К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Глава 2. История реконструкции и гипотезы происхождения индоевропейских показателей лица. § 8.

Проблема происхождения личных показателей глагола была поднята учеными первой волны компаративистики, создателями индоевропейского сравнительно-исторического языкознания. Первые попытки реконструкции индоевропей ского праязыка, предпринятые в начале девятнадцатого века, наглядно продемонстрировали, что реконструируемое со стояние языка было высокофлективным, типологически сравнимым по структуре морфологии с древнегреческим языком или санскритом. На основании первых опытов срав нения лингвистами был сделан правильный вывод, что индо европейский праязык уже использовал систему личных пока зателей глагола.

Антуан Мейе, один из наиболее ярких представителей «младограмматической» школы индоевропейского сравни тельного языкознания, определяет глагольное спряжение в языках индоевропейской семьи как состоящее из трех эле ментов формоизменения:

  1. личные окончания;
  2. чередование гласных в корне;
  3. место тонального ударения (Мейе 1938: 240).

Углубление исследований на протяжении девятнадцатого века позволило реконструировать материальную праформу множества личных показателей, которые были распределены исследователями по нескольким различным «сериям» или «рядам». База для реконструкции цельной системы глаголь ного спряжения для индоевропейского праязыка, таким образом, была сведена к воссозданию отдельных подсистем, или «рядов» флективных аффиксов, содержащих в себе указание как на лицо, так и на видо-временные значения словоформы. Однако на сегодняшний день даже реконструкция таких подсистем на уровне праязыка индоевропейской семьи вы зывает значительные разногласия. По словам О.Семереньи, «восстановление единой праиндоевропейской системы глагольных форм является наиболее сложной задачей сравни тельной грамматики» (Семереньи 1980).

Существуют различные мнения относительно количества «рядов» окончаний, их праязыковых значений, а также источников их происхождения. А.Мейе в своем исследовании опирается на традиционный подход и считает наиболее архаичными греческую и индоиранскую системы личных окончаний. В соответствии с ними, А.Мейе выделяет пять рядов личных окончаний глагола.

Кроме того, как указывает А.Мейе, окончания некоторых ря дов (если не всех) также подразделялись на два подряда – тематический и атематический. А.Мейе при этом обходит вопрос реконструкции индоевропейских праформ для многих личных окончаний – в частности, форм 1 л. дв.ч., 2 л. мн.ч. (Мейе 1938: 240-249). Таблица 2.6. 1 ед. 2 ед. 3 ед. 2 дв. 3 мн. первичные -mi -si -ti -t -nti актива атематические первичные - -ei / -i -t -nti актива тематические вторичные -m / -n -s -t -nt актива первичные -ai -sai -tai -ntai медия / -mai вторичные -e/o, - -nto, -r медия te/to перфекта -w императива - -0 / -dhi -ntu

Присущая младограмматической школе ориентация на данные древнегреческого и древнеиндийского языков вполне объяснима, так как именно эти языки обладают наиболее разветвленными, богатыми системами флективного глаголь ного спряжения: некоторые древнегреческие глаголы имеют до 250 различных форм словоизменения. На фоне общеизве стной тенденции к упрощению и выравниванию парадигм в исторических индоевропейских языках наиболее очевидным был вывод, что именно греко-арийская система представляет собой архаизм в сравнении с системами других групп языков. Однако уже спустя несколько десятилетий существовавший в индоевропеистике излишний «крен» в сторону переоценки данных греческого и индоарийского языков был устранен. Этому способствовали в первую очередь более углуб ленное изучение и описание многих других древних языков индоевропейской семьи, а также прогресс в разработке мето дики лингвистической реконструкции.

Большое значение, как мы уже упоминали выше, имело открытие и описание в начале XX века языков анатолийской группы, прежде всего хеттского, глагольная система которого кардинально изменила взгляд исследователей на структу ру индоевропейского спряжения. Встал вопрос о допустимо сти восстановления праиндоевропейских архетипов для всего корпуса личных окончаний, присущих различным языкам индоевропейской семьи.

С одной стороны, не всякую флек сию, найденную в языках отдельных групп языков, можно считать восходящим к праиндоевропейскому уровню - многие из них очевидно являются новообразованиями, такими, к примеру, как латинские личные формы имперфекта и футу рума на *-b- (ornb, ornbam). Многие из таких окончаний до сих пор не объяснены убедительно.

С другой стороны, возможность наличия новообразований нельзя исключать и для систем, считающихся наиболее архаичными, в т.ч. древнегреческой и древнеиндийской. После изучения хеттского языка ряд исследователей сделали вывод, что его система морфологии хронологически предваряет более развитую флективную систему санскрита (Kuryowicz 1964). Если этот вывод верен, можно говорить о тенденциях не только к сокращению флективности в индоевропейских языках, но и, наоборот, к ее развитию в отдельных диалектах распавшегося индоевропейского языкового единства, хотя вопрос об источниках образования инноваций в системе глагольного спряжения на сегодняшний день ответа не имеет.

В опубликованном в 1970 «Введении в сравнительное языкознание» Освальд Семереньи (в русском переводе: [Семереньи 1980]), в целом следуя младограмматической моде ли, дает следующую классификацию подсистем личных окончаний в индоевропейских языках: а) активные окончания презентно-аористной системы (первичные и вторичные окончания как варианты) (Семере ньи 1980: 250-251): Таблица 2.7. первичные вторичные 1 л. ед.ч. -mi, - -m 2 л. ед.ч. -si -s 3 л. ед.ч. -ti -t 1 л. дв.ч. -wes / -wos -we / -wo 2 л. дв.ч. -tes ? ? 3 л. дв.ч. ? -t(m) ? 1 л. мн.ч. -mes -me(m), -m 2 л. мн.ч. -te(s) -te 3 л. мн.ч. -nti -nt б) медиальные окончания презентно-аористной системы, первичные и вторичные (Семереньи 1980: 256): Таблица 2.8. первичные вторичные 1 л. ед.ч. -ai / -mai -ha / -m 2 л. ед.ч. -soi -so 3 л. ед.ч. -toi, -tor(i) -to 1 л. мн.ч. -mes-dha -me-dha 2 л. мн.ч. -dhwe -dhwe 3 л. мн.ч. -ntoi, -ntor(i) -nto в) окончания перфекта (Семереньи 1980: 260): Таблица 2.9. 1 л. ед.ч. -a 2 л. ед.ч. -tha 3 л. ед.ч. -e 1 л. дв.ч. -we 1 л. мн.ч. -me 3 л. мн.ч. -r г) окончания императива (Семереньи 1980: 263-264): Таблица 2.10. актив медиопассив 2 л. ед.ч. -0, -dhi -so 3 л. ед.ч. -t(u) -to 2 л. мн.ч. -te -dhwe 3 л. мн.ч. -ent(u) -nto

Особняком О.Семереньи ставит анатолийскую серию окончаний на -hi, однако не находит ей места в общеиндоевропейской глагольной системе и считает «хеттской инновацией», не унаследованной из праязыка. Подобный взгляд на анатолийскую систему личных окончаний характерен в целом для последователей младограмматической школы, стремившихся сохранить, казалось бы, стройную модель индоевропейской реконструкции даже в условиях появления качественно нового материала, однозначно требующего модификации всей структуры. Во многом аналогичную систему личных окончаний ре конструирует в третьем томе «Индоевропейской граммати ки» К.Уоткинс (Watkins 1969), рассматривающий систему хеттских личных окончаний как несколько обособленную от общеиндоевропейской.

В своем исследовании индоевропейского глагола (1974) А.Н.Савченко указал, что санскрит и древнегреческий разделяют не только исконно архаичные черты, но и грамматиче ские инновации. Например, таким новообразованием, по его мнению, являются указанные А.Мейе первичные окончания среднего залога. Система, которую представляет А.Н.Сав ченко в своих выводах, состоит из следующих подсистем: 1) первичные окончания (презенс, частично конъюнктив); 2) вторичные окончания (аорист, оптатив, инъюнктив, частично конъюнктив); 3) окончания перфекта; 4) окончания медия (возможно, единого происхождения с окончаниями перфекта); 5) окончания императива (диалектного происхождения). Что неверно: следы медиальных окончаний обнаруживаются и в кельтских языках.

Автор не берётся с уверенностью определять место хеттских личных окончаний спряжения на -hi, высказывая лишь предположение их родства с окончаниями греческого перфекта и таким образом оставляя без рассмотрения один из наиболее дискутируемых вопросов индоевропейской глагольной морфологии.

Исследования А.Мейе, О.Семереньи, К.Уоткинса, А.Н.Савченко и других лингвистов XX века идут в основном в фарватере младограмматического учения об индоевропейских языках. Вместе с тем выводы учёных второй половины XIX века не учитывали столь важные данные ин доевропейского языкознания, как данные анатолийских (хетто-лувийских) языков и прежде всего хеттского. Новый взгляд на историю развития индоевропейской морфологии возник после всестороннего анализа материала морфологии хеттского языка, который во многом представляет собой су щественное дополнение к имевшемуся корпусу данных. Прежде всего, в хеттском языке отсутствуют различия между первичными и вторичными окончаниями, так же, как и между тематическим и атематическим типом спряжения. В хеттском по-иному построена система глагольных времен, в корне отличная от систем древнегреческого или санскрита, долго считавшихся «образцовыми» языками для реконструк ции языкового единства. И, что наиболее существенно, в хеттском имеется противопоставление двух типов спряжения (-mi / -hi), неизвестное другим индоевропейским языкам.

Первый качественный анализ индоевропейской праязыко вой системы спряжения, проведенный с учетом данных анатолийских языков, принадлежит Е.Куриловичу (Kuryowicz 1932; 1964). Используя материал анатолийских языков, он сумел доказать дискутируемое ранее генетическое и семан тическое родство форм индоевропейского медия и перфекта. Последняя гипотеза была высказана ранее Я.Вак кернагелем (Wackernagel 1926: 168), а также подробно опи сана П.Шантреном на материале греческого языка в его ис следовании «История греческого перфекта» (Chantraine 1927: 26 и след.). Из советских учёных середины XX века к этой точке зрения примыкает со своими доводами И.А.Перельмутер (1953). П.Шантрен приводит семантические дублеты греческих перфектных и медиальных форм типа - µ ‘вижу’, µ ‘просыпаюсь’ > ‘бодрствую’, а Я.Ваккернагель добавляет, что подобная оппозиция в древ негреческом была жива и в классический, и в эллинистиче ский периоды.

Е.Курилович доказывает генетическое родство медиопас сива и перфекта на примере данных других индоевропейских языков, включая и анализ звукового состава двух серий окончаний, и семантические сходства обеих категорий. Итогом исследований Е.Куриловича стала первая рекон струкция двух основных серий индоевропейского глагола: активной и медиопассивно-перфектной (Kuryowicz 1964: 150). Исследователь делает оговорку, что наиболее последовательно противопоставление двух серий проявляется в формах трех лиц единственного числа, в то время как оппо зиция во множественном числе менее очевидна. В то же вре мя для индоевропейского можно предположить более позд нее маркирование форм множественного числа глагола (ср. л. *-mV - *-me-s и т.п.) с помощью именных плюральных аффиксов. Подобное развитие можно приписать свойственной языкам мира тенденции к единообразию образования множественного числа от единственного с помощью агглю тинации и, соответственно, устранению супплетивизма. Однако, как мы увидим ниже (Главы 2, 3), в индоевропейских и, шире, ностратических языках супплетивизм личных показа телей ед.ч. и мн.ч. не восстанавливается.

Теория о двух рядах индоевропейских глагольных окон чаний была подробно рассмотрена и суммирована Вяч.Вс.Ивановым в отдельных работах (1979, 1981) и совместном исследовании с Т.В.Гамкрелидзе (1984) и в настоящее время поддержана большинством современных исследовате лей. По мнению Вяч.Вс.Иванова и Т.В.Гамкрелидзе, исходная бинарная оппозиция, свойственная индоевропейскому глаголу, проводилась по признаку активности - инактивности.

Вслед за Г.А.Климовым (1977) авторы склонны считать ран неиндоевропейский праязык языком активного синтаксического строя, в котором бинарная оппозиция по признаку ак тивности / инактивности последовательно проводилась и в местоименной, и в глагольной системах. По мнению Т.В.Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванова, глаголы действия и глаголы состояния представляли два разных типа личного спряжения, и это противопоставление легло в основу двух серий личных окончаний, которые мы наблюдаем в анатолийских языках. Авторы перебрасывают мостик от хеттского hi спряжения к окончаниям среднего залога типа хетт. -haha(ri), указывая на «очевидную историческую связь» между ними. Аналогичная генетическая связь существует между индоевропейским перфектом и средним залогом. Авторы пишут: «Первоначальной функцией индоевропейского перфекта бы ло выражение состояния субъекта (которое возникло в результате предшествующего действия)... Тем самым устанав ливается естественная формальная и семантическая связь Глава 2 между образованиями перфекта и индоевропейским медио пассивом» (1984: 296). По словам Т.В.Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванова, подобное развитие маркеров медиопассива/перфекта указывает на их происхождение в качестве маркеров инактивной формы, «в противовес окончаниям ряда *-mi, являвшимся своего рода экспонентами именных образований активного класса». На этом основании авторы также делают вывод о более позднем происхождении парадигмы с окончаниями на *-Ha (1984: 297)3. По их мнению, изначальная парадигма инактив ного ряда состояла лишь из формы третьего лица единствен ного числа *-e, так как семантика инактивности подразумевает отсутствие маркирования 1 и 2 лиц глагола как участни ков речевого акта. Противопоставление лиц в указанной па радигме возникает на более позднем этапе.

Т.В. Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванов реконструируют сле дующую (снова неполную) парадигму индоевропейских лич ных глагольных показателей, сведённую к двум сериям: Таблица 2.11. «активная» серия «инактивная» серия 1 л. ед.ч. *-m(i) *-Ha 2 л. ед.ч. *-s(i) *-t-Ha 3 л. ед.ч. *-t(i) *-e 3 л. мн.ч. *-nt(i) *-r

Позже, после отделения анатолийского диалекта, по мнению авторов, в индоевропейском праязыке произошел окончательный переход к флективному синтаксическому строю, в противоположность более ранней точке зрения Вяч.Вс.Иванова (1979, стр. 31) о вторичном характере парадигмы на *-mi, происходящей из присоединения местоименных элементов к предикату. при котором противопоставление «активность - инактив ность» сменилось противопоставлением спряжения глаголов действия (актив) и глаголов состояния (медий/перфект).

Теория об активном характере индоевропейского праязыка, по нашему мнению, не имеет надёжных подтверждений. Помимо того, что ни в одном известном языке семьи категории активности/инактивности не сохранилось, приводимые указанными авторами следы былой активности не распространяются на имя, обнаруживаясь исключительно в системе глагола. Это говорит о том, что корректнее было бы реконструировать глагольную категорию перфекта/статива, нежели характеризовать всю систему морфологии как активную.

Т.В. Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванову принадлежит также важная идея о т.н. "ранговой структуре" строения индоевро пейской глагольной словоформы. Авторы сравнивают ран ний индоевропейский праязык с языками древней Передней Азии и Кавказа и считают структуру глагольной формы исконно агглютинативной, состоящей из элементов с различ ными грамматическими значениями. Традиционное индоев ропейское "первичное" окончание *-mi, таким образом, раскладывается ими вслед за более ранними предположениями на показатель лица *-m- и показатель настоящего времени * i, а в греческом медиальном окончании -mai между ними ин корпорирован залоговый показатель -a-. При этом каждый показатель в структуре словоформы занимает строго отве денное ему по иерархии место. Данная точка зрения имеет свою логику. Особенно такая гипотеза важна для анализа индоевропейской глагольной флексии, так как позволяет выделять собственно личные показатели из высокофлективных аффиксов глагольного спряжения. Таким образом, сведение нескольких серий окончаний к двум основным рядам (актива и статива, или актива и перфекта) возможно, если вычленить основные элементы па радигм глагольной флексии, отделив от них аффиксы с тем поральным или модальным значением. Именно к такому вы воду склоняются в своих исследованиях зарубежные лин гвисты Ф.Кортландт, Р.Бикс, В.Блажек.

Последний в своей работе (Blaek 1995: 9) сперва, подобно младограмматикам, приводит 8 рядов личных окончаний, суммировав в общих чертах наиболее современную реконструкцию Р.Бикса (Beekes 1995): Таблица 2.12. 1 ед. -mi -m -mH2 -oH -om -omH2 -H2 -H2e 2 ед. -si -s -stH2o -eH1i -es -estH2o -tH2o -tH2e 3 ед. -ti -t -to -e -et -eto -o -e 1 дв. -wes -we -wedhH2 -wedhH 2 дв. -tHe/os -tom -eHtH1- -HtH1- ? 3 дв. -tes teH2m -eHteH2 -HteH2 ? 1 мн. -mes -me - -omom -omo / - - -me(s)dhH2 -me me(s)dhH2 ome ome(s)dhH 2 мн. -tH1e -te -(t)dhwe -etH1e -ete -etdhwe -dhwe -(H1)e 3 мн. -enti -ent -ntro -o -ont -ontro -ro -(e)r

Очевидно, делает вывод В.Блажек, что ряд морфем, яв ляющихся составными элементами указанных личных флексий, маркируют модальность, время или аспект глагола и не носят значения лица. Такие морфемы легко вычислить, так как они логично индифферентны к категории лица и повторяются во всех трёх лицах. Опуская эти морфемы, автор сводит восемь серий личных аффиксов к трём сериям собст венно личных показателей глагола: Таблица 2.13. атематического тематического перфекта / актива актива статива 1 л. ед.ч. -m- -0 < *-H- ? -H 2 л. ед.ч. -s- -t- -H1 ? 1 л. мн.ч. -me(s)- -me(s)- -mom 2 л. мн.ч. -t(H1)e- -twe(s)- -tH1e

Принимая во внимание маргинальность и неполноту пара дигмы тематических окончаний, мы приходим к гипотезе о двух сериях личных окончаний в глаголе, разделяя тем самым точку зрения, впервые высказанную Е.Куриловичем.

В современной литературе господствуют, таким образом, две основные точки зрения на индоевропейскую систему глагольного спряжения. Первая из них придерживается тра диционного младограмматического взгляда на праязык, при писывая ему разветвленную систему личных окончаний, вы водимую на основании прежде всего греческого и индоарий ского материала. Согласно данной точке зрения, в праязыке на этапе распада общности существовали следующие ряды личных окончаний: 1. Первичные и вторичные действительного залога (включая атематический и тематический подвиды парадигмы). При этом можно заметить, что данные маркеры появляются лишь в оп ределённых формах (скажем, 1 л. ед.ч.), а в некоторых стабильно не при сутствуют (напр., 1 л. мн.ч.). Причину этого явления ещё предстоит объяснить. 2. Первичные и вторичные среднего залога. 3. Перфекта. 4. Повелительного наклонения. Как показано выше, данную гипотезу развивают в своих сочинениях Г.Хирт, К.Уоткинс, А.Н.Савченко, О.Семереньи и другие.

Вторая гипотеза стремится анализировать более ранний этап развития индоевропейского (или «индо-хеттского») праязыка, вычленять персональные маркеры из композитных глагольных флексий и на основании сравнительного анализа с учётом анатолийского материала выводит два ряда личных показателей в праязыке: 1. Активные, представленные в хеттском серией спряже ния -mi, а в других языках окончаниями действительного за лога. 2. Стативно-перфективные (или «инактивные»), представ ленные хеттским спряжением на -hi и индоевропейскими окончаниями перфекта и отчасти среднего залога.

Две указанные гипотезы, как можно заметить, не кон фликтуют между собой, а дополняют друг друга, в том числе в диахроническом смысле, так как вторая описывает состоя ние языка, предшествующее отделению анатолийской группы, а первая - более высокофлективное состояние, развив шееся в диалектах типа греческого и индоарийского. Более того, один из выразителей младограмматического взгляда на индоевропейскую морфологию О.Семереньи в своих исследованиях (Семереньи 1980; Szmerenyi 1990) допускает, что индоевропейские личные окончания во всём их многообразии чётко разграничивали две «диатезы»: актив и медий (или инактив). Автор затрудняется дать содержатель ную интерпретацию значения обеих диатез, а также провести чёткую границу между ними, которая, по-видимому, начала размываться уже на этапе индоевропейской праязыковой общности. Тем не менее, О.Семереньи постулирует «субъ ектный характер» индоевропейского медия в отличие от ак тивной диатезы и согласен с теорией сближения медия с перфектом. Подобный взгляд на предысторию и субстанцию индоевропейской глагольной флексии перекликается с точкой зрения о двух сериях индоевропейских личных глагольных аффиксов - активной (транзитивной) и стативной (ин транзитивной) (Семереньи 1980: 269: 271).

Приведённый выше материал показывает, что несмотря на многие десятилетия исследований в области индоевропейского глагольного спряжения, доказанность реконструкции праязыкового состояния во многих конкретных случаях ос таётся под сомнением. Слишком много осталось нерешённых вопросов в системе глагольных флексий, и споры вокруг от дельных форм продолжаются. Безусловно, праязык и его формальная структура всегда останутся гипотезой - но задача языкознания сделать эту гипотезу максимально доказательной и уточнённой.

История исследований происхождения личных показателей глагола

К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Глава 2. История реконструкции и гипотезы происхождения индоевропейских показателей лица. § 9.

Диахроническая лингвистика, продукт сравнительно исторического метода, не может останавливаться на описа нии и систематизации языковых явлений. Она ставит вопрос об их происхождении в языке. Проблеме происхождения показателей лица индоевропей ского глагола уделялось повышенное внимание, начиная с самых ранних стадий развития сравнительного индоевропейского языкознания, есть смысл привести основные этапы эволюции воззрений компаративистов на данный вопрос.

В XIX веке было выдвинуто три основных теории происхождения глагольных окончаний в индоевропейских языках. Проблему происхождения флексии вообще и личных глагольных окончаний в частности одним из первых поднял Фридрих Шлегель (цит. по: [Дельбрюк 1904]). Согласно его воззрениям, все языки мира условно можно разделить на две группы - 1) те, где формообразование происходит путем внутреннего чередования элементов корня, 2) и те, в которых неизменяемый корень прибавляет дополнительные элементы (суффиксально или префиксально) для формирования новых значений. В число первых, получивших наименование флективных языков, Ф.Шлегель безусловно включает индоевропейские. Таким образом, именно Ф.Шлегель впервые типологически описал два источника происхождения флексии - т.н. «аблаут» для языков с флективной морфологией и приращение ранее самостоятельных элементов для языков с агглютинативной морфологией.

Ошибкой Ф.Шлегеля, очевидно, было безусловное отнесение индоевропейских языков к первой группе. Вполне в духе европейской гуманитарной мысли своей эпохи и философии романтической школы Ф.Шлегель видит в языках флективного строя некое «внутреннее богатство», которого якобы лишены агглютинативные языки. Это богатство, по мнению автора, выражается в способности индоевропейских корней формировать систему морфологии исключительно посредством внутреннего изменения корня. По словам Ф.Шлегеля, в таком языке, как санскрит, нельзя найти ни малейшей возможности возвести флексии к некогда самостоятельным словам. Как полагает Ф.Шлегель, «строение этого языка образовалось чисто органически... путем внутренних изменений и преобразований звуков корня». И хотя Ф.Шлегель изначально допускал агглютинативные элементы во флексиях других индоевропейских языков (в частности, греческого), со временем его взгляды радикализовались - очевидно, под влиянием полемики с рядом авторов фантастических теорий о бесконечном расщеплении корня.

Франц Бопп, автор первой "Сравнительной грамматики" индоевропейских языков, был лишен подобной предвзятости и подошел к вопросу происхождения флексии более мето дично. В своем раннем труде («Konjugationssystem der San skritsprache», 1816) он еще находится под воздействием теории Ф.Шлегеля. В частности, автор вполне принимает точку зрения о том, что флективные формы словоизменения являются следствием «внутреннего изменения и преобразования корневого слога». Правда, уже здесь Ф.Бопп делает допуще ния, привлекая вспомогательные глаголы как элементы фор мирования спряжения. Однако никаких других сочетаний во флективных формах автор не признает. В одном из рассуж дений он говорит о неких «личных приметах M, S, T», но не видит в них признаков некогда самостоятельных лексических единиц, оставляя их «темное», по его словами, проис хождение за кадром своего исследования (здесь и далее труды Ф.Боппа цит. по: [Дельбрюк 1904: 3-26]).

Впоследствии, однако, точка зрения Ф.Боппа начинает существенным образом меняться. В английском перерабо танном издании своего упомянутого труда «Система спряже ния санскрита» он признает, что наиболее вероятным источ ником флективных окончаний в индоевропейском, как и в других языках Евразии, следует считать именно приращение некогда самостоятельных элементов. При этом в случае с глагольными флексиями эти элементы имеют прямое проис хождение от личных местоимений.

Надо сказать, что точка зрения о слиянии глагольной формы и личного местоимения при образовании форм личного спряжения была впервые высказано еще до Ф.Боппа. Принцип «сложения» в формировании словоизменения был описан еще немецким лингвистом В.Шейдиусом, на которого и ссылается Ф.Бопп в своем исследовании. В частности, сам же Бопп приводит следующую интересную цитату из В.Шейдиуса, давшую первые ростки его «теории агглютин ции»: «...Так называемые образовательные суффиксы про шедшего времени, подобно тому, как в глаголах восточных языков, в сущности представляют собой слоги или буквы, как бы отрезанные от древних местоимений; тот же внутрен ний принцип речи был, по его мнению, и во временах и ли цах греческого глагола».

В 1816 году Бопп окончательно сформулировал свою теорию, названную позже «теорией агглютинации»: в индоевропейских языках глагольные флективные формы возникли из сложения именных корней с местоименными. Ранее, по его мнению, в языке существовали самостоятельные неизменяемые слова со значением предмета и действия, а также самостоятельные лексические единицы местоимений. Необходимость выражения категории лица в глаголе вызвала присоединение местоимений к глагольным словам и образование системы личного спряжения. Данное название звучит не совсем корректно с точки зрения современного понятия агглютинации: впервые о теории Ф.Боппа так выразился К.Лассен в своем критическом отзыве.

Среди основных логических предпосылок, приведших Ф.Боппа к его фундаментальному выводу, можно назвать результаты внешнего сравнения индоевропейского языка с языками различных семей Евразии. Именно Ф.Бопп одним из первых среди выдающихся компаративистов уделял повышенное внимание внешнему сравнению индоевропейских языков с языками других семей Европы и Азии. Он хорошо знал структуру уральских, алтайских, кавказских, семитских языков, имел хорошее представление о ряде языков Юго Восточной Азии (напр., малайско-полинезийских). Паралле ли между личными местоимениями и глагольными оконча ниями во многих из этих языков были для него очевидны, а материальное сходство ряда индоевропейских местоимений с соответствующими глагольными окончаниями естественным образом подкрепило вывод об их общем происхождении. Та кое предположение подтверждается приведенной выше ци татой из работы В.Шейдиуса. Б.Дельбрюк в своем исследовании полагает, что «теория агглютинации» была навеяна прежде всего семитской грамматикой.

Отметим, что Ф.Бопп не только высказал идею о место именном элементе во флективных формах глагола, но и пошел дальше, по пути логического и структурного анализа личной формы как завершенной системы. Уже в своем «Аналитическом спряжении» он сделал предположение, что в структуре личных форм индоевропейского глагола заложено цельное логическое суждение - содержащее предикат в виде глагольного корня, субъект в виде местоименного элемента и связку со значением «быть». Известны попытки Ф.Боппа включить малайско-полинезийские языки в состав индоевропейской семьи языков - объясняемые, в частности, тем удивительным фактом, что звуковой состав числительных «два» и «три» действительно во многом совпадает с индоевропейскими числительными (ср. Поливанов 1931). Так, по мнению Ф.Боппа, латинская форма спряжения or nabat соединяет в себе три указанных элемента: orna- как предикат, -ba- как связку «быть» и -t как подлежащее, место имение со значением 3 лица. При этом Ф.Бопп полагает, что в качестве связки может выступать исключительно глагол «быть» как глагол, «не имеющий признака», «абстрактный» глагол. Подобную мысль первым высказал еще предшест венник Ф.Боппа, немецкий лингвист Готфрид Герман.

Таким образом, Ф.Бопп на полтора столетия предвосхитил теорию грамматикализации и открыл дорогу к понятиям взаимосвязанности изолирующих, агглютинативных и флек тивных языков, разработанным лингвистами уже во второй половине двадцатого века. С другой стороны, им были пред ложены первые шаги теории о вспомогательных глаголах, что автоматически перекинуло мост к установленному, опять же, намного позже, учению о синтетическом и аналитиче ском строе языков.

Вместе с тем, в теории Ф.Боппа не обошлось без серьез ных ошибок. Например, её автору не удалось полностью отойти от символизма, бывшего краеугольным камнем лин гвистической мысли предшествующего ему столетия. Так, Ф.Бопп полагал, в частности, что как окончания двойствен ного числа глагола употребляются более долгие личные окончания, так как «в основании дв.ч. лежит более ясное воз зрение, чем воззрение неопределенного множества», и потому оно требует «более сильного впечатления и более живого олицетворения». Подобное воззрение лежит в одной плоско сти с широко известным в XIX веке предположением, что женский род «любит пышное богатство формы» и ему по добными. Аналогично Ф.Бопп высказывается об окончании л. мн.ч. -nt, которое якобы произошло из -t единственного числа «посредством вставки носового звука».

Ошибочной была и абсолютная опора на глагол «быть» без анализа множества лежащих на поверхности языковых форм с другими вспомогательными глаголами, имеющихся практически в каждом языке мира. Ограничение семантики глагольной связки значением «быть» привело к тому, что в своих дальнейших трудах Ф.Бопп искал глагол типа лат. esse во всех индоевропейских глагольных формах, имеющих формант -s- любого происхождения.

Недочеты теории Ф.Боппа вызвали резкую критику со стороны лингвистического кружка братьев Шлегелей. Так, один из учеников А.-В. Шлегеля Кристиан Лассен указывал на то, что в исследованиях Боппа глагол «быть» «играет вообще роль известного ‘везде и нигде’ и превращается, как Протей, в самые разнообразные формы». Однако дальше критики Лассен не пошел, не сумев вы двинуть противовес теории «агглютинации». Получилось, что теория происхождения флективных форм посредством изменения односложного корня слова, выдвинутая Ф.Шлегелем, была подвергнута в трудах Ф.Боппа всесторон нему анализу и фактически опровергнута, в то время как сам Ф.Шлегель и его ученики так и не смогли противопоставить Ф.Боппу нового логичного объяснения происхождения гла гольной флексии.

Тем временем к теории Ф.Боппа примыкали и другие вид ные лингвисты Европы. Август Фридрих Потт главным дей ствующим механизмом образования спряжения считал сложение основ глаголов и местоимений. А.Ф.Потт высказал лишь несколько новых идей: так, он считал -n- в окончании л. мн.ч. также местоименной основой, а санскритское окон Глава 2 чание 1 л. мн.ч. -masi считал произведенным по методу сло жения окончаний 1 и 2 лица ед.ч. *-ma + *-si. Во многом аналогичную точку зрения занял в своем «Компендии» Август Шлейхер, поддержавший теорию сложения как основной механизм образования личных форм глагола. А.Шлейхер видел местоименные корни даже там, где в их существовании сомневался Ф.Бопп: например, в окончаниях индоевропейского среднего залога и в аффиксальных показателях желательного и сослагательного накло нений. По словам Б.Дельбрюка, «Шлейхер по праву может быть признан приверженцем теории агглютинации Боппа» (Дельбрюк 1904: 49). Вплоть до середины XIX века, таким образом, теория Ф.Боппа оставалась единственной научно разработанной и подкрепленной солидным аппаратом гипотезой происхождения флексии. Однако уже во второй половине столетия появ ляются альтернативные взгляды на эту проблему, выраженные в двух основополагающих теориях: «эволюции» и «адаптации».

Альтернативную Ф.Боппу точку зрения, выдвинутую еще до появления его основных трудов Ф.Шлегелем, разработали уже ученики последнего. Отрицая местоименное происхож дение личных окончаний глагола, немецкие лингвисты Кристиан Лассен, Карл-Фердинанд Беккер, Мориц Рапп и Ру дольф Вестфаль обосновали иную теория развития глаголь ной флексии, названную ими «теорией эволюции». Согласно данной теории, развитие морфологии индоевро пейского праязыка происходило в обратном направлении, нежели у Ф.Боппа: личные местоимения являются в языке вторичным явлением и выработались из более древних лич ных окончаний глагола. Объяснение этой гипотезы наиболее 74 Глава отчетливо приведено в трудах известного немецкого филоло га и музыковеда Р.Вестфаля. Согласно его доводам, для определения языковых отно шений в праязыке был выработан механизм присоединения к односложному корню расширения - гласного элемента a, i или u. По мнению Р.Вестфаля, данные звуки «лежат ближе всего» в речевом аппарате человека. Слово в языке таким образом приобретает второй слог. На следующем этапе происходит еще большая конкретизация языкового значения слова, и перед гласным элементом для дополнительной дифференциации появляется согласный - а именно «близко лежащий» зубной смычный или носовой звук. Так произошли суффиксы na, ni, nu, ta, ti, tu. Таких этапов было в языке несколько, потому что от значимого слова образуются деривативы, про изводные основы и т.п. - и «каждое расширение понятия ка ким-нибудь признаком... требует обогащения уже имеющей ся словесной формы новым звуковым элементом» (Дельбрюк 1904: 80). Так как, полагает автор, носовые и зубные звуки являются «наиболее близко лежащими», первым флективным глагольным образованием была форма типа *sta-m, где -m получает значение говорящего, или 1 л. ед.ч. «Дальше лежащий» звук t оформляет форму 3 л. *sta-t. Наконец, 2 л. ед.ч. глагола пер воначально использовало формы *stata, stati, statu, из которых последняя стала, по выражению автора, «самой люби мой» - а уже из нее посредством не указанных автором фо нетических переходов возникает форма *sta-s, завершившая оформление парадигмы спряжения глагола в единственном числе. Подобными положениями, довольно одиозными даже для середины XIX века (основные труды Р.Вестфаля, содержащие «теорию эволюции», опубликованы в 1869-1872 годах), автор попытался обосновать происхождение всех флектив ных формантов индоевропейского праязыка. Что же до местоимений, то они, по мнению автора, выделились позже из окончаний медия: «возникли формы среднего залога tudama и tudatva, и из них выделились ma и tva».

С точки зрения современного языкознания «теория эволюции» не выдерживает критики. Во-первых, остается край не неясной гипотеза о «близости» тех или иных звуков для человека: она никак не соотносится с исследованиями о развитии речевого аппарата человека, начатыми уже в XIX веке. Кроме того, оставлены совершенно без объяснения большое количество промежуточных звеньев логической цепи автора: например, причина возникновения согласных элементов «расширения» и их расположение перед гласным элементом. Наконец, как справедливо заметил современник Р.Вестфаля Георг Курциус, сторонники теории «эволюции» делают воз можным предположение о том, что язык первоначально су ществовал без личных местоимений. Такого языка среди из вестных науке не обнаруживается. Это, как и многое другое в теории Р.Вестфаля, выглядит маловероятно даже с типологической точки зрения. Языки мира не могут предоставить нам примеров такого рода раз вития, когда личные окончания возникают в глаголе как бы сами по себе, а затем становятся родоначальниками системы личных местоимений 7.

Интересный пример развития местоимения из спрягаемой глагольной формы (но не окончания!) наблюдается, по-видимому, в шумерском языке, где личное местоимение 1 ед. "женского языка" ES me происходит из формы 1 л. ед. связки "быть" (то же - во 1-2 л. мн.ч.) (Дьяконов 1967). [Так ведь, это ESME аналогично славянскому ЕСМЬ! Может быть, женский язык шумеров - это язык индоевропейского субстрата? Мужчин шумеры вырезали, женщин покорили, но они постарались сохранить что-то от родного языка?]

Теория «эволюции» не была широко признана в лингвис тическом сообществе и фактически была признана банкро том уже в эпоху А.Шлейхера. Во-первых, если теория «агг лютинации» Ф.Боппа изначально была основана и подтвер ждена самыми широкими типологическими параллелями во множестве языков мира, объяснить обратный процесс - пре вращение личных окончаний глагола в личные местоимения - с точки зрения типологии весьма затруднительно. Кроме того, компаративисты никогда не ставили под сомнение, что личные местоимения в индоевропейских языках представляют собой один из древнейших элементов грамматической системы, в то время как глагольная флексия во многих слу чаях явно доказывает свою вторичность.

Третья точка зрения, названная «теорией адаптации», бы ла представлена чешско-немецким ученым Альфредом Людвигом (Ludvig 1893) и в начале XX века поддержана и развита немецким лингвистом Германом Хиртом. По мнению А.Людвига, первоначально в истории индоевропейского языка-основы существовали лишь глагольные основы, а также некий набор суффиксов, не имевших никакого определенно го значения, а носивших лишь общий дейктический харак тер. Но с течением времени, когда надо было обозначать в языке все новые отношения предметов и абстрактные идеи, суффиксы эти стали получать известные постоянные оттенки значения, например падежных окончаний имен или личных окончаний глагола. При этом многозначность этих пра суффиксов осталась в языке в качестве реликтов: так, А.Людвиг полагает, что окончание среднего залога -e было присуще и первому, и третьему лицу, а окончание -se отно сится как к первому, так и ко второму лицу.

На вопрос о том, каким путем суффиксы «общего назна чения» пришли к выражению конкретных грамматических значений, А.Людвиг отвечает, что с течением времени ду ховная потребность человека заставила его конкретизировать суффиксы, которые стали выражать отдельные именные или глагольные значения. При этом, по словам А.Людвига, один и тот же суффикс мог войти и в глагольную, и в именную систему - так, к примеру, постулируется родство между личным аффиксом 1 л. ед.ч. *-m и аналогичным окончанием винительного падежа имени. Материальное сходство между личными окончаниями и личными местоимениями А.Людвиг не объясняет. В его тру дах проходит лишь следующая туманная мысль: «Когда чис ло [суффиксов] возросло, их по случайным аналогиям, а часто и совсем без них, привели в связь с выработавшимися за это время у личных местоимений категориями грамматических лиц» (Дельбрюк 1904: 86). Генетических связей, таким образом, между ними нет.

Автор фундаментальной «Индогерманской грамматики» немецкий лингвист Герман Хирт (Hirt 1932) также полагал, что глагольные окончания родственны именным флексиям и ведут свое происхождение от неких первичных суффиксов с дейктическими значениями. Так, окончание 1 л. ед.ч. -m род ственно окончанию винительного падежа имени -m, оба они происходят из суффикса *-mo. Эта же флексия отмечается Г.Хиртом в инструментальном падеже (славяно-германо балтийское *-mo-), а также в дательном падеже ед.ч. и родительном падеже ед./мн.ч. -om. Словообразовательный суффикс *-mo- тоже находится в родстве с вышеуказанными флексиями (напр., греч. µ, лат. formus, др.-инд. gharma-). По мнению Г.Хирта, появление этого именного образования 78 Глава в системе глагольного спряжения обусловлено его внешним сходством с личным местоимением 1 л. Точно так же глагольное окончание 2 л. ед.ч. связывается Г.Хиртом с формантом именительного падежа ед.ч. имен *-s. Окончание 2 л. мн.ч. *-te он объясняет как форму звательно го падежа отглагольного имени на *-to, лежащего, по его мнению, также в основе окончаний глагола 3 л. ед.ч. Форма л. ед.ч. среднего залога на *-ai, *-sai он сопоставляет с грече ским инфинитивом на -sai. В своих трудах Г.Хирт объясняет подобным образом практически все индоевропейские личные окончания (Hirt 1932: 134). Тем не менее установленные Г.Хиртом взаимосвязи, как отмечает К.Г.Красухин, "плохо поддаются семантической реконструкции" (Красухин 2004: 40 и след.). Случаи отмечаемого А.Людвигом и Г.Хиртом влияния личных местоимений на личные окончания действительно зафиксированы в языках мира, в том числе и в индоевропейских. Однако случаи эти единичны и, как правило, отмечаются лишь в фоне тически близких формах. Как и теория «эволюции», гипотеза А.Людвига сильно страдает непроработанностью, отсутствием объяснения многих заложенных в ней посылов, на которых строятся финаль ные умозаключения. Прежде всего это касается фонетиче ских законов и соответствий, которые авторами обеих теорий нередко игнорируются. Более того, авторы выдвигают под час принципиально новые фонетические закономерности, доказать которые на индоевропейском материале им же самим не представляется возможным. Кроме того, что очень важно, теории «эволюции» и «адап тации», вооруженные солидным терминологическим аппара том, не содержат опоры на практические данные ни собст венно индоевропейских языков, ни языков мира. А.Людвиг, признанный знаток санскритской филологии, сделал попыт ку обосновать свою гипотезу на древнеиндийских примерах, однако привел слишком мало данных, многие из которых к тому же могут быть истолкованы двояко. Фактически из трех основоположников теорий происхождения флексии лишь Ф.Бопп понимал важность такого метода исследований, как опора на типологические данные языков мира, которые могут подвести теоретическую базу под умопостроения лингвистов.

В середине XX века чешский ученый А.Эрхарт в ряде своих трудов (Erhart 1954; 1970) предпринял попытку соеди нить теории "агглютинации" и "адаптации". А.Эрхарт допускает, что внешнее сходство глагольных аффиксов и служебных слов (в частности, личных местоимений) вполне может свидетельствовать об их общем происхождении, особенно если принять во внимание простоту раннеиндоевропейской фонологической системы. Впрочем, за исключением отдель ных элементов, доказательная база данной гипотезы остаётся достаточно слабой, и потому точка зрения А.Эрхарта не получила поддержки в современном языкознании, хотя отдель ные её положения поддержаны рядом исследователей (Кра сухин 2004).

Утверждение теории Ф.Боппа о происхождении личных окончаний глагола из личных местоимений в качестве доминирующей в науке точки зрения имело значение не только для сравнительно-исторического исследования индоевропей ских языков. Лингвисты начала XIX века опери ровали преимущественно данными индоевропеистики, не имея надежного материала языков других семей для анализа. Однако в наше время очевидно, что теория Боппа вполне применима вообще к языкам мира и является одной из т.н. лингвистических универсалий. Не случайно, реконструируя механизм формирования индоевропейской флексии, Бопп, по общему мнению, опирался на данные известных ему языков Евразии - алтайских, уральских, семитских. Подобная опора, как это уже давно и прочно доказано сравнительно-историческим методом, вполне оправдана. С одной стороны, обособленный анализ языков одной отдельно взятой семьи открывает простор для лингвистических домы слов, предположений о языковых явлениях, аналогий кото рым не зафиксировано в языках мира. В то же время типоло гическое подтверждение того или иного явления на материале других языковых семей является солидным подкреплением любой лингвистической гипотезы.

Пренебрежение этим правилом сослужило плохую службу многим лингвистам прошлого, которые ради доказательства своих идей вынуждены были изобретать нереальные законо мерности развития языка. Безусловно, необходимо признать, что отсутствие типологических аналогий некоему языковому явлению еще не доказывает его невозможности. Однако дан ное утверждение верно в позитивном смысле: наличие типо логической параллели в материале языков мира доказывает возможность существования данного явления.

С другой стороны, мощным подспорьем т.н. внутренней реконструкции является внешняя реконструкция, и на современном этапе ни одно грамотное лингвистическое исследование в рамках компаративистики не может не объединять эти два метода. Правильный анализ германского праязыка невозможен без привлечения данных языков других групп индоевропейской семьи, и, к примеру, закон Вернера никогда не был бы открыт без использования этих данных, на материале одних лишь потомков общегерманского праязыка.

Можно сделать вывод, что и корректная реконструкция индоевропейского праязыка требует не только анализа хро нологически более поздних стадий его развития, но и нарав не с данными собственно индоевропейских языков привле чения внешних данных. И если вплоть до XX века это было возможным только с точки зрения лингвистической типологии, то после доказательства ностратической гипотезы появилась и возможность широкого внешнего сравнения данных индоевропеистики с данными языков других семей Евразии, исходя из их генетического родства в рамках ностратической макросемьи. В области фонетики и лексики в этом направле нии сделано уже немало, однако в области морфологии ис следователям предстоит ещё много работы.

Индоевропейский показатель 1 лица *me

К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Глава 3. Реконструкция и происхождение показателей первого лица. § 10.

Индоевропейские местоимения и связанные личные показатели, восходящие к лексеме на *m-, являются наиболее распространёнными формантами первого лица. Эта морфема функционирует и в системе глагола, и в парадигме личных местоимений, и безусловно восходит к праязыковому со стоянию. Рассмотрим рефлексы *m- в индоевропейских язы ках с тем, чтобы верифицировать принятую реконструкцию ряда праформ, возводимых к этому корню.

1. Вторичное окончание 1 л. ед.ч. глагола в таких формах, как имперфект, аорист и желательное наклонение, реконст руируется как *-m. Вполне естественно предположить, как это было сделано уже в младограмматический период, что на самом деле именно этот аффикс был первичным в глагольной системе для обозначения 1 л. ед.ч., что доказывается формами древнеиндийского инъюнктива. К нему путём кон таминации присоединялись другие морфемы, формирующие показатели различных видо-временных и залоговых значе ний.

2. Первичное атематическое окончание глагола в настоя щем времени может быть логично реконструировано как * mi на основании материала целого ряда языков семьи. Ауслаутный элемент -i толкуется обычно как показатель презенса или, шире, категории «актуальности» (Гамкрелидзе - Иванов 1984: 340-344), исходя из того, что он присутствует в Глава 3 презентной парадигме также в 2-3 лицах единственного чис ла и в 3 л. множественного числа, а в ряде языков (напр., в иранских и хеттском), скорее всего по аналогии, проник и в другие формы. Отсутствие форм на -i в ряде индоевропейских языков (а именно в италийских, германских, албанском, армянском, тохарском) может быть в ряде случаев объяснено поздним отпадением гласной (ср. для латыни [Тронский 2001: 241]).

3. Окончание 1 л. ед.ч. среднего залога переходных глаголов может быть реконструировано в виде *-mH2, как это де лает Р.Бикс (Beekes 1995: 252). Однако с большей вероятно стью в качестве исконного индоевропейского окончания можно считать форму *-ai, восходящую к ларингалу (ср. ни же § 12), а медиальные формы с добавлением к нему *-m- скорее всего являются диалектными инновациями тех языков, которые распространили *-m- из парадигмы презента на парадигму среднего залога по аналогии. Таких языков не много – это прежде всего греческий, а также тохарские, где окончание 1 л. ед.ч. среднего залога -mar происходит из *-т r, родственного латинскому -or (Watkins 1969: 178). Формы *-mai, *-mH, *-mr среднего залога нельзя, таким образом, выводить на праязыковое состояние – это более поздние диа лектные новообразования.

4. Показатели, возводимые к *-m-, широко отмечены так же в формах 1 л. мн.ч. В качестве исходной формы, по видимому, функционировало одно из вокалических расши рений сингулярного *-m, однако тип этого расширения варьируется по диалектам. Установленным для праязыка можно считать «вторичное» окончание *-me, которое присутствует в индоиранском *-ma, литовском -me, славянском -me (болг., чеш., словац., русин., древненовгородский), албанском -m(ё). Древнеиндийская и индоиранская формы -ma, впрочем, могут восходить и к форме огласовки *-mo, на которое, вероятно, указывают и ирл. melom < *-o-mo, и латинское -mur < * mo-r, и славянское диалектное окончание 1 л. мн.ч. -мо. На праязыковом уровне можно предположить диалектную ва риативность огласовок *-me/mo. Различие между первичной и вторичной формами оконча ний в 1 л. мн.ч. сохранили лишь индоиранские, анатолийские и кельтские языки, в то время как в остальных диалектах этой дистрибуции не наблюдается. Существовала ли она в таком случае в индоевропейском праязыке или была наработана лишь в отдельных диалектах, по примеру форм единственного числа? Факты скорее позволяют говорить о послед нем: нельзя считать это распределение однозначно восходя щим к праязыку. Более вероятно, на наш взгляд, что в праязыке для образования плюралиса начали употребляться раз личные наращения, в т.ч. как вокалические, так и консонантные. В числе последних, безусловно, фигурирует основной формант множественного числа *-s, под влиянием именного склонения (а именно окончания им.п. мн.ч. *-es) оформивший в праязыке «первичное» окончание *-mes, прослеживаемое по различным диалектам (греч. дор. -µ, др.-инд. mas, авест. -mahi и кельт. *-mesi с добавлением «актуально го» презентного маркера), с другой огласовкой *-mos (ст слав. *-mъ, лат. -mus, тох. -mo). Существует и диалектное на ращение -n, засвидетельствованное в греческом (аттич. -µ8) и хеттском -meni.

Итак, характер гласного, следующего за *-m-, варьируется по отдельным диалектам, выступая в виде *-e- (греческий, литовский, хеттский), и *-o- (славянские, латинский, кельт ские, возможно, и тохарские) (Бурлак - Старостин 2005). Греческое *-n, впрочем, может восходить также и к *-m., что, по-видимому, свидетельствует о фонетическом внутриморфемном чередовании либо представляет собой древнюю соединительную гласную между двумя некогда не зависимыми морфемами. Можно сделать обобщение, что форма показателя 1 л. мн.ч. в индоевропейском глаголе выглядела как *me/o, с диа лектными вариантами *-mes/mos и *-men. Таким образом, собственно показателем множественности здесь выступают либо огласовка, либо суффиксы плюралиса.

5. В других видо-временных и залоговых формах множе ственного числа к окончанию настоящего времени добавля ются прочие форманты, не имеющие собственно значения лица. В их числе формант среднего залога *-dh- (очевидно, с последующим ларингалом, по Р.Биксу *-dhH2-), формирую щий окончание *-medha в греческом и индоиранском, а воз можно, и в тохарском, где формы 1 л. мн.ч. медия *-mtr (первич.) и *-mte (вторич.) можно объяснить как родствен ные греческим и индоиранским (Watkins 1969: 179), чему благоприятствует регулярное фонетическое развитие и.-е. *dh > тох. *t. Исходя из форм единственного числа, где, как указано чуть выше, аффикс *-mai является аналогической инновацией, можно предположить, что инкорпорация *-m- в форму мн.ч. также происходит относительно поздно, на эта пе распада языковой общности. Элемент *-dh-, как известно, присутствует и в формах второго лица мн.ч. (обычно рекон струируется в виде *-dhwe): это позволяет подтвердить рас пространённую гипотезу о том, что в древнем среднем залоге лицо субъекта не обозначалось вовсе или было обозначено сравнительно поздно (Красухин 2004: 47 и след.). В языках, где функционирует медиальное спряжение на -r, этот формант прибавляется к формам и 1 л. мн.ч., результируя в окончание *-mV-r (др.-ирл. -mir / -mor / -mar, лат. -mur) (Thurneysen 1946: 367).

Мы получаем в итоге лишь следующие формы глагольных аффиксов неперфектной парадигмы, которые можно при строгом анализе возвести к праязыку до эпохи выделения диалектов: Таблица 3.1. значение формант 1 л. ед.ч. *-m 1 л. ед.ч. наст.вр. *-m-i 1 л. мн.ч. *-me-(s) / *-mo-(s).

Основной праформой здесь можно считать личный аффикс первого лица *-m, приобретающий различные элементы наращения в зависимости от дополнительных значений – как числа, так и вида/времени. Неперфектная парадигма окончаний индоевропейского глагола противостоит второй (перфектной) серии, в которой *-m- в единственном числе не засвидетельствовано, а в фор мы мн.ч. попало скорее всего по аналогии. Напомним, что значения глагольных форм, использующих личные оконча ния неперфектной серии, типологически характеризуются как инфектив, транзитив - в противовес таким характери стикам второй серии, как абсолютив, перфектив, статив (Beekes 1990: 288-289; Иванов 1981; Blaek 1995). В системе местоимений производное от корня *me- выступает в качестве косвенной основы личного местоимения лица единственного числа, действуя в индоевропейских языках во всех падежах, кроме номинатива.

Основной косвенной праформой предстаёт *me / *m (вариативная долгота остаётся неясной). По-видимому, в индоевропейском праязыке эта форма подразумевала прямое до полнение, в результате чего в ряде языков получила чёткую привязку к винительному падежу (лат. m, греч. µ, алб. mё, др.-инд. m, кельт. инфикс *-m-). Однако именно от этой формы строятся и многие другие падежи, как, например, от ложительный, появившийся в ряде диалектов в самом начале распада праязыка: итал. md, др.-инд. mad, хетт. amedaz, авест. mat содержат, видимо, тот же элемент, что и греч. от ложительная частица -. Гипотеза О.Семереньи о том, что *md возникло под воздействием *td < *tt < удвоение *te te, кажется фантастической (Семереньи 1980: 228).

От той же древнейшей общекосвенной формы *me / *m позже нередко образуется и собственно винительный падеж – с добавлением маркера именного аккузатива *-m (др.-инд., др.-ир. mm, слав. *m, др.-прус. man, алб. mua) (Порциг 1964: 267) или других частиц (гот. mik, венет. meo и пр.). Это свидетельствует о том, что узкого значения аккузатива у древнего *me / *m ещё не было, как не было в праязыке и устоявшейся падежной парадигмы данного личного место имения.

Другим дополнительным элементом в общекосвенной форме является протетическая гласная фонема (греч. -, хетт. a-, арм. i-), возводимая обычно к дейктическому местоиме нию (Иллич-Свитыч 1976: 66). Она вполне может коррели ровать с таким же протетическим элементом в форме имени тельного падежа *eg’Hom и быть результатом аналогическо го выравнивания. Протетическая гласная в формах личных местоимений - весьма распространённое явление в индоев ропейских языках: ср. лат. диалектное enos ‘мы’ (Тронский 2001: 200), хетт. anza ‘мы’ и т.д.

Вторым падежом, надёжно восстанавливаемым для индо европейского праязыка, является генитив. Для родительного падежа в качестве праформы реконструируется *mene (Szmerenyi 1990: 220), определяемое сравнением др.-хетт. man, валл. fy < *men (Thurneysen 1946: 281), др.-инд. mama < ассимиляция *mene, авест. mana, слав. *mene, лит. mans. Образована эта форма, как нетрудно заметить, также от опи санной выше основы *me с добавлением генитивного показа теля *-ne. Здесь элемент *-n- является показателем генитива, или в более общем смысле значения косвенности и находит надёжную параллель не только в системе именного склонения, но и в качестве показателя косвенной основы гетерокли тических имён индоевропейских языков (Greenberg 2000: 13, 132-136). В ряде диалектов показатель генитива создаёт но вую категорию притяжательного местоимения (др.-лит. ma nas ‘мой’), которого в индоевропейском праязыке, по видимому, не существовало.

Что касается прочих падежей, то их образование относится уже к этапу формирования отдельных индоевропейских диалектов. Не исключено, впрочем, что некоторые падежные форманты существовали уже в праязыковую эпоху, как уже рассмотренная выше локальная (или отложительная) частица *-de(n), служившая ранее, по-видимому, независимой лексемой. В древнеиндийском, италийских и армянском языках существует также общность при образовании дательного падежа личного местоимения с аффиксом *-g'(h)i, параллель которого в системе имени не обнаружива ется (Pokorny 1959: 702). Форма дательного падежа *moi (Dolgopolsky 1984: 66) имеет отражения в греч. ()µ, ст.-слав. mi и, возможно, в лит. клитическом -mi- (pamisakyk ‘скажи мне’): однако эти формы содержат именную флексию и, надо полагать, были Глава 3 созданы по образцу именного склонения, что является типо логически общепринятым механизмом при формировании местоименного склонения во множестве языков мира. Унификация падежного склонения по именному образцу в сис теме индоевропейских местоимений происходила, по наше му мнению, уже на уровне диалектов.

Р.Бикс склонен восстанавливать индоевропейскую притяжательную именную форму *Hmos ‘мой’ на основании греч. µ, авест. ma-, однако она, по всей видимости, была диалектной разновидностью выражения посессивности: в других языках мы видим другие основы (гот. meins из формы род.п., хетт. -mi, лат. meus, слав. mojь и пр.) (Beekes 1995: 210-211).

Таким образом, собственно индоевропейская праязыковая парадигма местоимения единственного числа состояла из трёх синтаксических форм: Таблица 3.2. значение форма номинативное *eg’Ho(m) «общекосвенное» (объектное) *me / *m генитивное (притяжательное) *me-ne

Можно заключить, что исходной индоевропейской фор мой косвенного местоимения первого лица ед.ч. была форма объекта *me / *m, существовавшая ещё в ту эпоху, когда па радигмы склонения личного местоимения в праязыке не су ществовало (Порциг 1964: 267). Это подтверждается мнени ем К.Бругмана, считающего аккузативную форму греч. µ восходящей к древнему casus indefinitus (Brugmann 1894, II: 762). Позднее, как и формы других падежей, аккузатив полу чает дополнительные падежные признаки, такие, как имен ная флексия винительного падежа *-m.

Местоимение *me на ранних стадиях развития индоевропейского праязыка могло, по-видимому, играть роль притя жательной энклитики. Это явление было сохранено в анато лийских языках, где стандартной притяжательной формой л. ед.ч. является *-mi- ‘мой’ (др.-хетт. atta-mi ‘мой отец’; в поздних текстах эта конструкция чаще заменяется формой род.п. личного местоимения: atta ammel букв. ‘отец меня’). Притяжательный приименной характер *me виден в древнеирландских местоименных предлогах, восходящих к соче танию имени с притяжательным маркером лица: liumm ‘у меня’ < *leth-mV ‘моя сторона’ (Красухин 2004: 64). Однако здесь они с большей вероятностью являются непосредствен но ирландским новообразованием.

В ряде индоевропейских языков личное местоимение пер вого лица множественного числа также восходит к форме единственного числа *me с плюральными наращениями. В частности, это местоимение отражено в армянском mek`, в балтийских языках (лит. и др.-прус. mes) (Meillet 1938: 341; Иллич-Свитыч 1976: 54), где в качестве наращения выступа ет уже знакомый нам по глагольной системе аффикс *-s, а также в славянских языках. Cлавянское *my должно, по идее, восходить к более раннему *mons / *mans, реконструкция которого косвенно подтверждается древнепрусским местоимением 2 л. мн.ч. wans ‘вы’, соответствующее славянскому *vy. Здесь заметно выравнивание парадигмы, однако какая из форм была изначальной – 1 л. или 2 л. – установить сложно. Можно лишь предположить, что и *mans > my, и *wans > vy были созданы в праславянском (или пра-прусскославянском) языке под влиянием именного окончания винительного па дежа мн.ч. *-ons > *-y, а затем распространились на форму номинатива.

Необходимо упомянуть и о притяжательной энклитике л. мн.ч. -me в хеттском языке (род.п. -man, вин.п. -mu), что может дополнительно свидетельствовать о существовании *mVs в индоевропейском в качестве не только глагольного аффикса, но и прежде всего независимого местоимения 1 ли ца мн.ч. Личное местоимение *mes может рассматриваться как общеиндоевропейский архаизм, заменённый синонимичны ми основами в других языках семьи. Часто эта форма номи натива вытесняется косвенной основой *nV: особенно чётко это видно в латинском и албанском, где личные местоимения номинатива повторяют аккузативные (лат. nos, алб. ne, na). Греческое и индоарийское *ns-me-, видимо, содержит два контаминированных местоимения.

А.Б.Долгопольский считает, что местоимение мн.ч. *mV(s) было в индоевропейском вытеснено другими основами, сохранившись лишь в виде глагольных флексий, и позже под влиянием тех же флексий было восстановлено в части диа лектов (ND 1354). Но гипотеза о том, что личное местоиме ние *mes во множественном числе создано по аналогии с глагольным окончанием, не находит надёжных подтверждений ни в индоевропеистике, ни в лингвистической типоло гии. Их схожесть можно со значительно большей вероятно стью объяснить обратным воздействием.

Интересно, что личный показатель *mV не засвиде тельствован в формах двойственного числа - за исключени ем местоименных новообразований типа лит. mudu, словен. midva, являющихся композитами основ местоимения и чис лительного ‘два’. Отсутствие его на индоевропейском уровне языка может свидетельствовать о том, что на этапе, когда число в парадигме показателей лица формировалось агглютинативно, категории двойственного числа в праязыке ещё не существовало.

Общая парадигма местоимений, выводимых из *me, в ин доевропейском праязыке предстаёт такой: Таблица 3.3. значение ед.ч. мн.ч. «общекосвенное» *me / *m *me-s / *mos (объектное) генитивное *me-ne - (притяжательное)

В результате анализа вышеприведённых форм индоевропейских местоимений и глагольных показателей первого лица единственного и множественного числа можно сделать вывод, что они восходят к независимому личному местоиме нию *me.

На основании сравнения глагольной системы, где оно вы ступает в неперфектной парадигме, и местоименной системы, где (в ед.ч.) оно фигурирует в косвенных падежах, его праязыковым синтаксическим значением должно являться значение первого лица субъекта переходного глагола дейст вия. Временные маркеры, показатели наклонений, множест венности и прочие, менее ясные флективные элементы присоединились к нему позже для уточнения семантики слово формы (Тронский 1946).

Таким образом, на индоевропейском праязыковом уровне показатель 1 лица *m- мог функционировать в качестве независимого полнозначного объектного местоимения, присоединяться к имени в качестве притяжательного показателя и быть частью глагольной словоформы в виде показателя первого лица неперфектного глагола в единственном и множест венномчисле.

Индоевропейский ларингальный показатель 1 лица

К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Глава 3. Реконструкция и происхождение показателей первого лица. § 12.

Ларингальный личный показатель является, пожалуй, наименее разработанным среди индоевропейских формантов первого лица. Из-за исчезновения ларингала в большинстве индоевропейских диалектов фонемный состав флексий силь но видоизменился, в результате чего потребовалось немало времени, прежде чем исследователи пришли к более или менее единому мнению относительно следов ларингальных личных показателей в индоевропейских языках.

К ларингальному показателю возводятся следующие формы: 1) в форме 1 л. ед.ч. перфекта (статива) *-Ha или *-H2e; 2) в форме 1 л. ед.ч. "тематического" спряжения презенса *-oH или *-oH2; 3) в форме 1 л. ед.ч. медия *-H- или *-H2-; 4) в формах 1 л. ед.ч. т.н. hi-спряжения в анатолийских языках -hi / -ha.

В рамках теории о двух сериях глагольных окончаний в индоевропейском праязыке все четыре указанных рефлекса были справедливо объединены общим происхождением. Теория, основы которой заложена Е.Куриловичем (Kuryowicz 1932) и Х.Педерсеном (Pedersen 1938), была детально разработана Вяч.Вс.Ивановым (1959) и В.Н.Топоровым. Её основной постулат - объединение в единую серию с синтак сическим значение интранзитива (или статива) окончания индоевропейского медия, перфекта, тематического спряже ния инъюнктива, а также хеттских форм на -hi в противовес индоевропейскому транзитивному (атематическому) спряжению на *-mi. Подробный обзор и критика теории двух серий глагольных окончаний содержится в третьем томе «Индоевропейской грамматики» авторства К.Уоткинса (Watkins 1969: 66-68, 105-107). Более поздние исследования по теории двух серий глагольных окончаний описаны в работе Вяч.Вс.Иванова (Иванов 1981).

Наиболее доказанным представляется существование ларингального личного аффикса в форме 1 л. ед.ч. индоевро пейского перфекта (называемого также стативом). Окончания в формах типа др.-инд. ved-a, греч. - ‘знаю’ практи чески единогласно трактуются в современных исследованиях как ларингальные, хотя подчас реконструируются в причудливых формах ( [Lehmann 2002:71] *--e; [Гамкрелидзе Иванов 1984]: *-Ha; [Dolgopolsky 1984: 58] *-He; [Bomhard 2003: 435] *-ћhe и пр.). Наиболее корректным вариантом реконструкции является *-Ha, исходя из заднего гласного греческих и древнеиндийских форм.

Ларингал, присутствующий здесь, это именно та фонема, которая при выпадении окрашивает последующую гласную в *a. Скорее всего, таким образом, речь идёт о заднеязычном или более глубоком звуке: её обычно восстанавливают как велярный щелевой (Rasmussen 1999: 74) или фарингальный щелевой (Beekes 1994). Если так, то *-Ha восходит к *-H2e.

Ларингальный элемент присутствует и в аффиксе второго лица перфектной (второй) серии индоевропейского глагола в единственном числе. Обычно для трёх лиц восстанавливают ся следующие формы (Иванов 1981: 49): 1 л. ед.ч. *-H2-e, 2 л. ед.ч. *-t-H2-e, 3 л. ед.ч. *-e. В третьем лице ларингального звука, очевидно, не было, т.к. гласная фонема не меняет своего качества в тех языках, где ларингал выпал.

О чём может свидетельствовать данная реконструкция? Во-первых, можно сделать вывод, что в третьем лице личное окончание было нулевым, что является типологически нормальным для систем спряжения многих языков мира, в т.ч. и индоевропейских, особенно в перфектной серии. Во-вторых, ларингальный показатель был распространён на форму второго лица. Последнее заставляло ряд исследователей сделать вывод, что ларингальная морфема в перфектных формах является скорее не личным, а видо-временным показателем. Вяч.Вс.Иванов (1981: 50) считает его показателем второй серии индоевропейских глаголов, к которой он относит многие основы с финальным ларингалом - *dheH-, *doH-, *stoH- и др.

Однако если предположить, что ларингальная фонема не является показателем лица, то этот последний сложно и во все обнаружить в формах 1 л. ед.ч. перфекта. Во втором лице единственного числа ларингалу предшествует нормальный личный показатель *-t-, что, казалось бы, должно свидетель ствовать о структуре словоформы «Stem - Pers - Perf», но в этом случае структура, где видо-временной показатель сле дует за показателем лица, не соответствует схеме морфоло гической ранговой последовательности аффиксов индоевро пейской глагольной словоформы (Гамкрелидзе - Иванов 1984). Впрочем, гипотезы о толковании *-H- как личного и как видо-временного показателя не обязательно противоречат друг другу, если допустить раннюю трансформацию его зна чения - распространение его на всю перфектную парадигму. В процессе развития язык мог переосмыслить формант 1 л. как показатель перфекта, который и стал прообразом форм индоевропейского перфекта и медия, по аналогии был спроецирован на форму 2 л., присоединяясь к личному пока зателю *-t-. Скорее всего эта аналогия распространилась и на формы множественного числа. В древнеиранском мы видим перфектные окончания 1-2 л. мн.ч., восходящие к *-m, *-t, т.е. пережившие удлинение гласной после выпадения ларингального. Отсутствие этого удлинения в санскрите и древнегреческом объясняется тем, что окончания мн.ч. были унифицированы с типом имперфекта.

Перфектное спряжение в индоевропейских языках обычно сравнивают с т.н. hi-спряжением в анатолийских языках - первым их признал происходящими из единого генетического источника Е.Курилович (Kuryowicz 1932), гипотеза которого в настоящее время считается общепринятой. По мнению А.Камменхубер, древнейшей формой анатолийского спряже ния является *-ha, засвидетельствованное в прошедшем вре мени в лувийском языке (aha ‘я был’) и в точности соответ ствующее индоевропейскому (греко-индоарийскому) пер фектному *-Ha (Kammenhuber 1969: 320). В хеттском это окончание сохранилось в форме среднего залога -ha, в то время как форма настоящего времени -hi, по всей видимости, содержит индоевропейскую «актуально-презентную» части цу *-i. Основным препятствием к стройной реконструкции праязыкового прошлого анатолийских и прочих индоевро пейских форм является тот известный факт, что, в то время как индоевропейское *-Ha отчётливо является маркером перфектно-стативных безобъектных глаголов, хеттское спряжение на *-hi объединяет вовсе не только перфективные глаголы, но и часть переходных. К этой проблеме мы вернёмся чуть ниже.

Происхождение индоевропейского маркера 1 л. ед.ч. среднего залога *-H- (сторонниками мультиларингальной гипотезы также восстанавливается как *H2, ср. [Beekes 1995: 252]) также связывают с формами индоевропейского перфекта, исходя из их формального и семантического сходства.

Форма перфекта нередко имеет параллельную форму среднего залога в настоящем времени, типа греч. µ - ‘вижу, увидел’. Кроме того, индоевропейский перфект не имел форм среднего залога. Ещё одним сходством двух категорий является отсутствие противопоставления первичных и вторичных окончаний. В результате принято реконструировать единую подсистему окончаний перфекта / медия, которую можно назвать стативной, так как глаголы в Глава 3 формах медия и перфекта обозначают состояние (Beekes 1995: 253).

Парадигма медиальных окончаний восстанавливается сле дующим образом (Beekes 1995: 240): Таблица 3.9. переходные непереходные 1 ед. -mH2 -H 2 ед. -stH2o -tH2o 1 мн. -me(s)dhH2 -medhH 2 мн. -t-dhue -dhue Праформа 1 л. ед.ч. может быть восстановлена на основа нии хеттского -ha(ha)ri, др.-инд. -e < *-ai, лат. -or, тох. -r.

Повсюду мы видим добавление дополнительного элемента в виде *-r, характерного для медиального спряжения, или *-i как показателя актуальности. Отняв эти элементы, мы вполне корректно получаем форму *-Ha или *-H2e, аналогичную перфектному окончанию 1 л. ед.ч. Формы медия на *-mH- инкорпорировали личный показатель *-m- по аналогии с ак тивным спряжением, и произошло это, скорее всего, уже по сле распада праязыка, т.к. такие формы отмечены лишь в греч. -µ и тох. -mar / -mai. Форма множественного числа восстанавливается как *medhH2 с неким, возможно, медиальным зубным элементом при сопоставлении греч. -µ(), др.-инд. -mahe, тох. -mtr / -mte.

Ещё одним важным элементом системы показателей лица, содержащим ларингал, является «тематическое» окончание л. ед.ч. индоевропейского глагола, восстанавливаемого тра диционно в диахроническом освещении как *oH2 > *. Во всей парадигме чередующийся тематический гласный *o/e может быть легко отсечён и не является показателем лица - то есть ларингальная фонема остаётся единственным показа телем первого лица. Тематическое спряжение в индоевропейских языках объединяет формы настоящего времени, им перфекта, инъюнктива и ряда других форм неперфектных глаголов.

Причина, по которой это, изначально перфектное, окончание, оказалось в парадигме настоящего времени, неясна. Возможно, мы здесь имеем дело с особым семантическим типом глаголов – это предположение активно дискутировалось в индоевропеистике, однако дать исчерпывающий ответ на данном этапе, по-видимому, невозможно. Разбору семантических и генетических отношений между несколькими формами ларингального личного показателя в индоевропейском глаголе посвящено множество работ - это, пожалуй, один из наиболее широко дискутируемых вопросов индоевропейской глагольной морфологии. Есть смысл при вести основные взгляды в современной лингвистике на эту проблему.

Все 4 типа личных окончаний принято возводить ко второй серии индоевропейских личных аффиксов. Для этой серии предлагались различные, иногда полярные, интерпре тации ещё начиная с труда Х.Педерсена (Pedersen 1938: 84), который полагал, что вторая серия имела интранзитивное значение в индоевропейском. Позже оппозицию «транзитив ность / интранзитивность» некоторые исследователи сравнивали с «активностью / инактивностью» в рамках гипотезы об активном синтаксическом строя индоевропейского праязыка. Об этом, в частности, писали И.А.Перельмутер (1977: 30), Вяч.Вс.Иванов (1981: 72 и далее; также Гамкрелидзе - Ива нов 1984: 296-301). Е.Курилович (Kuryowicz 1964: 57-58) был, пожалуй, одним из первых, кто сравнил две серии окончаний глагола с соотношением номинативных и косвенных основ индоевропейских личных местоимений.

Индоевропейский перфект, согласно общепринятому сегодня пониманию, выражал значение субъекта состояния. Понятно, что по этому типу могли спрягаться только непереходные глаголы, что и обусловило близкую связь между ста тивным и интранзитивным значением. Выражение медия с помощью той же парадигмы диктовалось значением центро стремительного действия, действия в себе в отличие от действия вовне, присущее среднему залогу индоевропейских праязыков (Перельмутер 1977).

Некоторые, как И.Кноблох, считали, что вторая серия, на против, несёт транзитивную семантику. По его мнению, пра язык отличался эргативным строем морфологии, и вторая се рия окончаний маркировала именно эргатив. Индоевропейские пассивные и стативные глаголы выводит из эргатива также У.Шмальштиг (Schmalstieg 1980). Возражая Х.Педерсену, И.Кноблох указывал на ряд глаголов hi спряжения в хеттском языке, имеющих явно переходное значение: dahhi ‘беру’, halzahhi ‘зову’, pehhi ‘устанавливаю’ и другие, число которых было позже значительно умножено (Knobloch 1953: 401-416). На это Вяч.Вс.Иванов отвечает, что «самое противопоставление и способы его выражения могут сохраняться, но конкретные его семантические интерпретации могут быть различны для различных периодов... Но сам факт наличия этих соотношений несомненен» (Иванов 1981: 72). В любом случае, даже сторонник реконструкции оппозиции «активность / инактивность» Б.Розенкранц при знавал, что лишь примерно половина хеттских глаголов на hi являются стативными.

По нашему мнению, однозначно декларировать значение непереходности для хеттских глаголов серии -hi действи тельно нельзя. Можно, однако, предположить, основываясь на сравнении хеттского с другими языками индоевропейской семьи, что древняя семантическая оппозиция двух спряже ний в хеттском языке, безусловно, существовала: но в исто рический период эта архаичная характеристика была уже на пути к забвению, и два морфологических типа глаголов ак тивно смешивались между собой.

По мнению Э.Зеебольда (Seebold 1971), аффиксы глагола, происходящие из местоимений *me, *se, *te, стоят в аккуза тиве и указывают на объект глагола, в то время как *ha явля ется поздней редуцированной версией индоевропейского *eg’Ho - номинатива, указывающего на субъект. Автор даже сделал попытку объяснить фонетический переход *egho > *ha, однако других примеров такого перехода не представил. Эта экзотическая точка зрения, как и некоторые другие (Кра сухин 2004: 53-63; Erhart 1970: 40), безусловно, ошибочна.

Суммируя проведённый выше анализ, мы можем утверждать, что все 4 индоевропейских формы с ларингальным показателем 1 л. ед.ч. восходят к интранзитивно стативному личному показателю в праязыке. Важно отметить, что ларингальный показатель существовал лишь в единственном числе первого лица, распространяясь на множественное только в соединении с *-mes. Впрочем, это явление может оказаться весьма поздним, а может и объ ясняться нераспространением маркирования статива в плю ралисе. Во всяком случае, форма 1 л. мн.ч. перфекта и других форм второй серии содержит показатель *-me/o(s), который, весьма вероятно, присоединялся к ларингалу в более древнем Глава 3 виде *-H2-me/o(s) (отсюда и заднеязычная огласовка в фи нальном слоге, с которой связывают звучание *H2?).

Индоевропейский показатель 1 лица *ne/o

К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Глава 3. Реконструкция и происхождение показателей первого лица. § 15.

В индоевропейских языках местоимение *ne- / *no- обыч но реконструируется как форма 1 лица не-единственного числа. За интересным исключением тохарского, о котором речь чуть ниже, его рефлексами в языках индоевропейской семьи являются формы номинатива местоимений двойственного числа, а также преимущественно косвенные падежные формы местоимения множественного числа. В числе первых можно назвать форму номинатива дуалиса в греческом, гомер.. В категориях и двойственного, и множественного числа именительного падежа *ne/o присут ствует в древнеиндийском (в форме дательного и винитель ного падежей) nau, древнеиранском (авест. косвенные паде жи n, n, n), старославянском (вин.п. дв.ч. на, мн.ч. ны, насъ) и кельтских языках (др.-ирл. энклитики -nn, -ni). Наконец, в албанском (ne, na) и латинском (ns, род.п. nostrum) языках, не имеющих категории двойственного числа, данная основа служит местоимением 1 л. мн.ч.

В качестве косвенной основы местоимения 1 л. мн.ч. (при наличии иной, супплетивной основы в номинативе) мы находим *ne/o в славянском, германском, древнеиндийском, анатолийском и балтийском (древнепрусское nouson, если это не единичное заимствование из славянского [Дини 2002] ). Многие древнепрусские факты в настоящее время пересматриваются в свете данных о существовании славяно-прусской языковой общности внутри балто-славянской группы языков, что логично объясняет многие факты морфологии и лексики, в том числе и данную форму (Топоров 2006: 19-20; Бурлак - Старостин 2005: 336).

Точка зрения о том, что исходным значением данной индоевропейской праформы было косвенное значение, основана именно на этих данных - что с точки зрения диалектного распределения является вполне корректной реконструкцией (Pokorny 1959: 758; Beekes 1995: 209). Позже косвенная основа - возможно, по аналогии с единственным числом - в ряде языков вытесняет прямую. Так происходит в албанском, италийских языках и в кельтском, где форма *n реконструируется для бриттского местоимения (валл., брет. ni, корн. ny), а *sn – для прагойдельского. То, что *ne/o не могло быть изначальной формой номина тива, легко доказуемо логически: существуют языки, где эта лексема функционирует в номинативе и косвенных падежах, и языки, где она существует только в косвенных. Но языков, где *ne/o встречается только в номинативе, не существует. Таким образом, предположить, что она проникла в косвенные падежи из именительного (а потом в ряде языков была вытеснена из именительного), довольно трудно.

Единственным исключением из общего правила косвенности *ne/o могут являться тохарские формы личного место имения A м.р. ns / ж.р. uk, а также B (согласно С.А.Бурлак (2008, устное сообщение), формы двух языков не возводимы фонетически к единой праформе), представляющие собой единственное, а не множественное число и распространённые также на форму второго падежа парадигмы - генитива. Отметим, что в системе тохарского глагола личные аффиксы 1 л. мн.ч. и аффиксы медия 1 л. мн.ч. происходят из *-m / *-m (Бурлак 2000: 165). Интерпретация тохарских местоимений остаётся открытым вопросом. Д.Адамс выводит их из косвенных форм на *m типа *mene > *mn > mn > n (Adams 1999: 255-256). С.А.Бурлак склонна предполагать, что при наличии несомненно важной роли субстрата в формировании тохарских языков местоимение первого лица может быть заимствованием (Бурлак 2000: 180-181), что представляется нам довольно сомнительным как с точки зрения определения источника заимствования, так и с точки зрения типологии - языков с заимствованным личным местоимением ‘я’ в мире крайне мало. Предположение об уникальном сохранении группой тохарских языков древней индоевропейской формы первого лица А.Бомхард именует «спекуляцией» (Bomhard 2003: 436 437), а советские ностратисты В.М.Иллич-Свитыч и А.Б.Долгопольский даже не упоминают, хотя, к примеру, на личие формы личного местоимения *naj в одном единственном картвельском языке (а именно сванском, см. ниже) возводится к пракартвельскому состоянию, и эту ре конструкцию никто спекуляцией не называет.

Индоевропейская форма *nsmes, реконструируемая на ос новании греческих, анатолийских и индоиранских форм, обычно рассматривается как контаминация двух личных по казателей с плюральными аффиксами: *nos и *mes. В лингвистической литературе XX века велась оживлённая дискуссия по поводу этой формы и её происхождения. О.Семереньи считает данную форму эмфатической и пред полагает её развитие из усилительно удвоенного *mes-mes. Впоследствии, по его мнению, *nsmes стало параллельной формой местоимения с *mes, по аналогии с ней возникла форма косвенного падежа *nos, из которой путём регрессив ной ассимиляции *nos > *ns > *n произошла форма дуалиса. На внутреннем индоевропейском материале эта гипотеза трудно доказуема и столь же трудно опровержима (Семере ньи 1980: 232-233).

Таким образом, основываясь на индоевропейской реконструкции, *ne/o можно характеризовать как показатель косвенной формы личного местоимения 1 лица не единственного числа. Однако в качестве двух основных форм, в которых этот показатель выступает в различных языках, мы видим форму дв.ч. *n со стандартным для индоевропейского долгим окончанием дуалиса, и форму мн.ч. *ns со стандартным мар кером плюральности *-s. Вывод, который на этом основании можно сделать, указывает на первоначальную семантику *ne/o как форманта 1 лица без различения числа, к которой позже были добавлены аффиксы числа. Косвенным свидетельством этому могут являться возможные рефлексы *ne/o в местоимениях единственного числа в тохарских языках.

Происхождение индоевропейского показателя 1 лица *we-

К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Глава 3. Реконструкция и происхождение показателей первого лица. § 17.

В индоевропейских языках не зафиксировано ни одного личного местоимения единственного числа, восходящего к показателю на *w-. Весь материал относится к формам двой ственного (с основой *w-) и множественного (с основами *wei- / *wes-) числа, что даёт объективную возможность ре конструировать индоевропейскую праформу личного место имения со значением первого лица не-единственного числа.

Индоарийская форма личного местоимения номинатива двойственного числа vm < *wm ‘мы двое’ дополняется формой множественного числа др.-инд. vayam < *weiom. В косвенных падежах используется основа от показателя *ne/o. Глагольные окончания др.-инд. дв.ч. -vas (первич.) и -va (вторич.), -vahi / -vahe (средний залог) свидетельствуют о 160 Глава праформе *we-. Этим данным соответствуют древнеиранское (авестийское) местоимение дв.ч. в им.п. vam, мн.ч. авест. vam, др.-перс. vayam, а также глагольные аффиксы авест. дв.ч. -vah (первич.), -va (вторич.).

В германских и балтийских языках форма двойственного числа личного местоимения образована слиянием основы *we- с числительным *dwo (гот. wit, лит. жемайт. vedu) и яв ляется новообразованием. В глагольной системе балтийских языков -va является маркером 1 л. дв.ч. Во множественном числе германские языки показывают *weis в номинативе (но не в других падежах). Наряду с ин доиранскими эта форма – единственная, позволяющая рекон струировать индоевропейскую основу * wei- наряду с *we-.

В славянских языках существует форма номинатива ме стоимения ст.-слав. дв.ч. v < *w (косвенные падежи обра зованы от *ne/o), а также глагольное окончание дв.ч. -v. Во множественном числе употребляются показатели *my (в но минативе) и na- < *no- (в косвенных падежах).

В хеттском языке основным местоимением 1 л. мн.ч. явля ется wes (иер. лув. waza? [Meriggi 1980: 317]), в косвенной основе находим рефлекс показателя *ne/o. В качестве родст венной формы в системе глагола можно назвать анатолий ское окончание 1 л. мн.ч. -weni, пал. -wani. Его интересно сравнить с формами двойственного числа других индоевро пейских языков, особенно с учётом широко цитируемой глоссы aku-wa ‘глаза’, в которой видят отголоски (или за чатки?) двойственного числа в анатолийских языках. При наличии параллельного -men(i) в системе глагола оконча ния -wen, -weni могут свидетельствовать о следах дуалиса в хеттском (Иванов 1981: 17-18).

В тохарских языках *wo- формирует формы независимых местоимений двойственного (в тохарском B) и множествен ного числа. В двойственном числе мы видим тох. В wene с аффиксом дв.ч. -ne, в тохарском А wu или we, т.е. просто числительное «два» в роли местоимения дв.ч. Во множественном числе оба языка возводят свои формы к *wes. В тохарском глаголе также засвидетельствовано окончание 1 л. ед.ч. претерита -w, которое Д.Адамс реконструирует на пратохарском уровне как перфектный аффикс *-w (Adams 1988: 57), хотя более правильной фонетической реконструкцией было бы *-w (С.А. Бурлак, устное сообщение). В связи с тохарским материалом необходимо отметить, что с личным местоимением *we- можно сравнить ряд глагольных форм первого лица различных индоевропейских языков на *-u- / *-w-. Речь, в частности, идёт об анатолий ских формах настоящего времени типа лувийского 1 л. ед.ч. настоящего времени -wi, в ликийском -u / -v. Эти формы уже довольно давно сравнивали с тохарским претеритным окончанием 1 л. ед.ч. -w, которое, в свою очередь, может быть генетически родственным латинскому перфектному окончанию 1 л. ед.ч. -u / -v, др.-инд. перфекту 1 л. ед.ч. -u и албан скому аористу на -va (Иванов 1981: 48), а также литовским формам прошедшего времени на -au.

Однако именно сравнение этих окончаний не позволяет выделить в них показатель первого лица *we- по причине того, что *-w- явственно проявляется и в других лицах: в латинском окончания перфекта содержат -v- во всей парадигме, а в древнеиндийском перфектная форма типа papru ‘наполнил’ означает и первое, и третье лицо. Кроме того, в пере численных примерах (кроме лувийского) *-w- явно тяготеет к не-презентным видо-временным конструкциям. Лувийская форма может рассматриваться как контаминация *-u- и показателя актуальности *-i (он присутствует во всей парадигме), где первый может быть выведен из индоев ропейского *-. Это окончание в данном контексте сравнива ется с хетт. претеритным -un, ликийским и лидийским -u / -v (Семереньи 1980: 262-263).

В этой связи представляется более обоснованным опираться на другие гипотезы о происхождении глагольного * w- / *-u в не-презентных формах. В.Краузе полагал, что со нант *-u- мог образоваться чисто фонетически перед пер фектным показателем *H, в качестве модели мог выступать глагол *bh-: лат. fu < *fuvai. Под влиянием таких форм возникает перфект латинских каузативов типа monui, doui (Krause 1955).

Г.Шмидт, отрицая фонетическую гипотезу происхожде ния *-u-, считает этот элемент маркером «не-презентности» и сравнивает его с указательным местоимением, к которому восходят скр. asau ‘тот’, слав. ovъ (Schmidt 1984). Этой точки зрения придерживается и К.Г.Красухин (2004: 110-111). Ве роятнее всего, глагольное *-u / *-w- с местоименным показа телем лица связано не было.

Итак, систематизируя вышесказанное, мы получаем сле дующую таблицу соответствий: Таблица 3.13. языки форма местоимения форма глагольного аффикса анатолийские мн.ч. wes мн.ч. *-wen(i) индоарийские дв.ч. *(e)wm, дв.ч. *-we(s) мн.ч. *weiom иранские дв.ч. *e-wem, дв.ч. *-we- мн.ч. *weiom германские дв.ч. wit < *we-dwo, мн.ч. *weis балтийские дв.ч. (жемайт.) vedu < дв.ч. -va *we-dwo славянские дв.ч. v < *w дв.ч. -v тохарские дв.ч. *we-, мн.ч. *wes мн.ч. перфекта * w ? То есть индоевропейский личный показатель *we- обна руживается в местоимениях и глагольных формах: а) только двойственного числа в славянских и балтийских; б) только множественного числа в анатолийских (при от сутствии дуалиса в языке в целом); в) в обоих этих числах в индоарийских, иранских, герман ских и тохарских.

Таким образом, единственным языком, где *we- не засви детельствовано в двойственном числе, является хеттский, где этого числа не существовало вовсе. Так как существует мно жество языков, где *we- функционирует в дуалисе и плюра лисе, или же только в дуалисе, но нет ни одного, где он был бы только в плюралисе, можно считать доказанным, что первоначальным значением основы было именно значение двойственности, позже перенесённое на множественное число. И возражение о том, что морфологическое двойственное число, как полагают, развилось в индоевропейском только после выделения анатолийских диалектов, здесь не играет роли: значение двойственности может выражаться в языке синтак сически, причём очень тривиально: с помощью числительно го «два».

Противопоставление показателей 1 л. во множественном и двойственном числах номинатива *me, *ne/o и *we- по разному объясняется в современных исследованиях. Т.В.Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванов (1984: 254) считают *we- инклюзивной основой - отсюда сдвиг на значение двойственного числа, - при этом *ne/o рассматривается как эксклюзив. Но, как мы говорили выше, ни то, ни другое значе ние в индоевропейском языке реконструировано быть не может по причине тотального отсутствия категории инклюзивности / эксклюзивности в индоевропейских языках. К то му же в этом случае игнорируется местоимение множествен ного числа от показателя *me, что, конечно, недопустимо. А включение его в парадигму сделало бы её абсолютно несис темной. Обычно считается, что индоевропейское местоимение *wes могло быть стандартной формой номинатива множественного числа, вытесненного в ряде языков (напр., италийских и тохарских) косвенной основой *ne/o, а в ряде других (балтийском, славянском и армянском) - основой ед.ч. *me с частицей плюральности *-s.

Однако более логично было бы вслед за О.Семереньи (1980: 232-234) придать *we- «вторичный и неместоименный характер», справедливо указав на одну важную его особен ность: эта лексема существует и во втором лице двойствен ного и множественного числа. Местоимение 2 л. мн.ч. *we /wo- ‘вы’ восстанавливается для праиндоевропейского и рас смотрено нами ниже в § 24. Нам, таким образом, приходится иметь дело с местоимением, выражающим значения и перво го, и второго лица, причём общим значением при этом явля ется значение не-единственного числа. Если мы будем искать лексические источники происхож дения индоевропейского местоимения двойственного числа, то логичнее всего предположить, что изначальное значение этого показателя парности в индоевропейском - числительное «два», употреблявшееся в качестве синтаксического мар кера ещё до создания в праязыке морфологического марки рования категории дуалиса. Позже числительное распро странилось на формы множественного числа с расширением плюральными частицами *-i- и *-s.

Подобная модель - употребление числительного «два» для обозначения двойственного числа с его последующей грамматикализацией в качестве личного местоимения - имеет типологические параллели в языках мира. Так, в северо американских языках мивок (Miwok) в качестве личного ме стоимения дв.ч. закрепилось старое числительное *oti·- ‘два’: ср. бодега-мивок c.i ‘мы двое’, юж. сьерра-мивок oti.me- ‘мы двое’, где -me является аффиксом 1 л. мн.ч., присоединённым для различения формы дв.ч. от другого ме стоимения oti.c.i- ‘я, ты и он’ (Callaghan 1974: 385-386).

Переход местоимения дв.ч. в домен множественного числа с добавлением плюрального аффикса – также распространённое типологическое явление. В нганасанском языке ме стоимения мн.ч. системно образуются от местоимений дв.ч. с помощью добавления суффикса - (mi ‘мы двое’ – mi ‘мы’ и т.д.). Аналогичный пример засвидетельствован в южноаме риканском языке дамана (семья чибча): nabi ‘мы двое’ – nabi nyina ‘мы’; mabi ‘вы двое’ – mabi-nyina ‘вы’ и т.д. Эти и другие примеры приводит М.Сисоу (Cysouw 2003: 195-199).

Помимо типологической, для подобной гипотезы существует надёжная фонологическая база. В.М.Иллич-Свитыч (1976: 54), поддержавший точку зрения о происхождении индоевропейского *we- из форм дуалиса, ориентируется на более ранние доводы А.Кюни в пользу рассмотрения *we- как морфемы со значением «два» (Cuny 1924). Ряд рефлексов этого числительного в индоевропейском показывают, что в праязыке существовал не только надёжно реконструируемый корень *dw (Pokorny 1959: 228-232), но и его алломорф с анлаутным *w-. Можно сравнить лат. vgint ‘двадцать’, греч. эол. F, арм. k`san, ирл. fiche, тох. А wiki < *wi-dkmt (Тронский 2001; Бурлак 2000: 257), галл. этно нимы Vo-corii и Vo-contii (ср. Tri-corii), тох. A wu, we, B wi ‘два’, др.-инд. u-bhau ‘оба’, а также, возможно, др.-инд. vi- ‘раздельно, надвое’ (Walde - Hoffman 1938: 789). Эти дан ные никак нельзя назвать диалектными - они относятся ко всей индоевропейской общности и позволяют реконструиро вать несколько вариантов анлаута в лексеме «два» на пра языковом уровне.

На основании значительного фонетического расхождения между различными рефлексами начального согласного индоевропейского числительного «два» Т.В.Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванов делают попытку реконструировать специфи ческую праязыковую фонему - «глоттализованную дентальную с признаками лабиализации» (Гамкрелидзе - Иванов 1984: 133). Впрочем, других надёжных лексем, подтверждающих существование этой фонемы, авторы не представляют. В другом своём исследовании Вяч.Вс.Иванов склонен постулировать фонетический переход *dw- > *w- (Иванов 1981: 20), сравнивая глагольное окончание дв.-мн.ч. на *-w- с падежным окончанием им.п. дв.ч. имени в лексемах типа др. инд. pdau ‘обе ноги’, и.-е. *ok’t-u ‘восемь’. Сходство дан ного именного показателя дуалиса с рассмотренными выше местоименными и глагольными формами заставляет предположить их генетическое родство между собой и общее про исхождение. Приведённые данные ещё раз подтверждает гипотезу: в индоевропейском существовал аллофон лексемы *dwe- / *dwo- с анлаутным *w- и значением «два, двое», значение которой, по-видимому, позже трансформировалось в «мы двое», «вы двое». Гипотеза об индоевропейском происхождении личного показателя *we- косвенно подтверждается и тем, что его внешние связи в ностратических языках надёжно не прослеживаются.

Реконструируемое А.Б.Долгопольским ностратическое личное местоимение *wVyV ‘мы’ (ND 2555), из которого автор выводит индоевропейские формы, не находит надёжных параллелей в других языках семьи. В качестве его рефлексов привлекаются данные афразийских южно-омотских языков, для которых вряд ли возможно предположить надёжную праафразийскую реконструкцию (древнеегипетскую форму зависимого местоимения 1 л. ед.ч. wy сам же А.Б.Долгопольский помечает как более чем сомнительную с точки зрения происхождения). Указывается также на -w- в картвельской форме личного и притяжательного местоиме ния 1 л. мн.ч. *wen-, происхождение анлаутного - в которой до сих пор вызывает серьёзные разногласия. При анализе родственных сванских форм gu-gwej и ni-gwej с префикса ми 1 л. мн.ч. инклюзива/эксклюзива становится понятно, что форма *wen- была нейтральна по отношению к этой катего рии (Климов 1964: 219-220). Конечно, южно-омотских и индоевропейских данных, мягко говоря, недостаточно для ре конструкции общеностратической морфемы. Другие исследователи (в частности, В.М.Иллич-Свитыч, А.Бомхард, Дж.Гринберг, В.Блажек) не склонны постулировать для ностратического праязыка существования местоимения на *w-.

Представляется, что индоевропейский личный показатель *we- является не ностратическим наследием, а индоевропейской инновацией и скорее всего восходит к числительному «два», применявшемуся в индо-хеттский период в качестве синтаксического маркера двойственности местоимений (за тем и множественности), а в собственно индоевропейский период послужившему основой нового показателя дв.ч. в имени, местоимении и глаголе, распространившегося позже на формы множественного числа. По замечанию И.М.Тронского, «двойственное число индоевропейских языков... в известной мере тяготеет к множественному; в корневой оппозиции супплетивных личных местоимений корню единственного противостоит общий корень двойственного и множественного» [Иванов 1981: 20].

Индоевропейский показатель 2 лица *-s

К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Глава 4. Реконструкция и происхождение показателей второго лица. § 19.

Одна из самых больших загадок сравнительно исторической морфологии индоевропейских языков - материальное несоответствие между личным местоимением и основным глагольным показателем второго лица в единственном числе. Зеркального соответствия, подобного сущест вующему между формантами первого лица в виде производ ных от *m-, во втором лице не наблюдается. Основное местоимение второго лица реконструируется как *tu- / *te-, в качестве глагольного показателя выступает *-s(i).

Этот последний реконструируется на индоевропейском уровне для т.н. «первой» серии личных глагольных окончаний и зафиксирован практически во всех группах индоевро пейских языков. Таблица 4.1. наст.вр. имперфект медий перфект актива актива (первичные) (вторичные) греч. -si -s -i < -e-sai -as < *H2e-s -ou < *-eso др.- -si -s -se < *-sai инд. др.- -hi < *-si -he < *-sai иран. -a < *-so хетт. -i - --ta < *-s tH2e Глава 4 лат. -s -s -ri-s -i-s-t < *-s tH2e гот. -s ст- -si -0 < *-s слав. лит. -si тох. -()st арм. -s алб. -sh -sh

По данным приведённой выше таблицы реконструируются «первичная» форма (с актуально-презентным маркером) * si, «вторичная» *-s. В формах аффиксов среднего залога за метна контаминация *-s с личным показателем *-H-, кото рый, как мы указывали выше, был переосмыслен как показатель перфектно-медиальных форм. На основании анатолийских, италийских и тохарских форм есть возможность реконструировать индоевропейский контаминированный аффикс л. ед.ч. перфекта *-s-tH2e, где элемент *-t- унаследован из перфектной парадигмы, а *-s- проник по аналогии из актив ной серии окончаний. Схожая схема унификации аффиксов, возможно, заметна в греческом, где окончания среднего залога 2 л. дв.ч. -, мн.ч. - могут содержать *-s- из сингулярных форм. Нужно отметить, что это единственные гипотетические следы индо европейского *-s- в не- единственном числе.

В системе личных местоимений единственного числа форм, родственных глагольному *-s, не встречается, попытки некоторых исследователей найти его в греческом ‘ты’ не могут быть приняты из-за общеизвестного системного пере хода и.-е. *s- > греч. h-. Во множественном числе личных местоимений мы можем видеть некое *s- в формах, происходящих, по-видимому, из индоевропейских диалектных форм *s-mes и *s-wes, а именно в хетт. umme, др.-ирл. s, sissi ‘вы’, а также притяжательного aib ‘ваш’, гот. izwis (вин.п.) ‘вас’, izwara ‘ваш’ (Гамкрелидзе - Иванов 1984: 254; Pokorny 1959: 514). В.Блажек реконструирует древнейшую основу как *su, до полняя анализ фактами индоиранских императивных окончаний 2 ед. др.-инд. -sva, авест. -hva и сопоставляя с этим формы возвратного местоимения и.-е. *swe (Blaek 1995: 9 10), что, по-видимому, неправомерно. Ещё одна точка зрения на происхождение *s-wes предполагает контаминацию с ме стоимением 2 л. мн.ч. на *w-, о котором речь пойдёт ниже (Иванов 1981). Следы *s- в индоевропейской системе личных местоиме ний представляются, в любом случае, достойными анализа, хотя на сегодняшний день при опоре на собственно индоев ропейские данные восстанавливать местоимение на *s- не представляется возможным.

Асимметрию между *t- в системе местоимений и *s- в глаголе пытались объяснить гипотезой о фонетическом переходе *s < *t, имевшем место в период индоевропейской языковой общности или даже раньше, в ностратическом. Одна из гипотез такого рода выдвигается А.Эрхартом (Erhart 1989: 39). По его мнению, исконная флексия 2 л. ед.ч. *-t мутировала на стыке с консонантным ауслаутом основы глагола, в результате чего возникла эпентеза *-s-. Окончание - известно из гомеровского греческого. Впоследствии, в результате создания оппозиции между маркерами 2 и 3 лица, определяющим во флексии *-st- становится именно *s. Однако данная гипотеза является в корне ошибочной, хотя бы потому, что системного фонетического перехода такого рода в индоевропейских языках не обнаружено (Seebold Глава 4 1971), и ни одного примера подтверждения подобной гипотезы со стороны фактического материала индоевропейских языков не находится. Необходимо признать наличие в индоевропейском праязыке двух независимых друг от друга показателей лица: *s- в глаголе и *t- в глаголе и местоимении. Это подтверждается и данными внешнего сравнения с язы ками ностратической макросемьи. [Возможно, переход *-t в *-s произошел из-за созвучия с именным окончанием *-s.]

Индоевропейский показатель 2 лица *t(u)e-

К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Глава 4. Реконструкция и происхождение показателей второго лица. § 21.

Показатель *tu, *t(u)e восстанавливается как основное личное местоимение 2 л. ед.ч. в индоевропейском праязыке. Обычно считается, что его номинативной основой была форма *t или *tuH, которая в косвенных падежах могла функционировать в одном из двух видов: *te или *tue (Beekes 1995: 209; Семереньи 1980: 228-231; Pokorny 1959: 1097). Приведём сводную таблицу местоимений 2 л. ед.ч. в различных языках семьи. Глава 4 Таблица 4.3. им.п. род.п. дат.п. вин.п. греч., эол. др.- tvam tava, te tubhyam, te tvm, tv инд. авест. tava taiby vm tvm, t анат. лув. ti хетт. лув. tu хетт. tuk tuel тох. B tuwe ci t лат. t tu tib t др.- t -t ирл. гот. u eina us uk ст- ty < *t tebe teb, ti tebe, t слав. лит. tu tavs tau, др.-прус. tave, др. tebei прус. ten арм. du алб. ti ty ty, t ty, t Анатолийские и албанский языки - единственные, где в номинативе засвидетельствован другой гласный, по остальным диалектам форма *t кажется абсолютно надёжной.

Хорошо видно, однако, что общие праформы косвенных падежей восстановить значительно сложнее. Нередко падежные окончания явно заимствованы из системы именного склонения (лат. род.п. tu, греч. род.п., дат.п., слав. дат.п. teb, хетт. род.п. tuel). Одним из таких примеров, веро ятно, является и использование окончания с наращением * bh- во флексии дат.п. (др.-инд. tubhyam, авест. taiby, лат. tib, слав. tebe, др.-прус. tebei). Можно заметить, тем не ме нее, что и здесь мы наблюдаем две различных праформы *tu 188 Глава bh- и *te-bh-. Весьма часто можно наблюдать и унификацию звучания с соответствующей формой местоимения 1 л. (др. инд. им.п. tvam – 1 л. aham, гот. eina – 1 л. meina, лит. вин.п. tave – 1 л. mane). Пожалуй, единственной надёжной прафор мой можно считать *t(u)e для выражения функции прямого объекта.

Интересно, что, в отличие от парадигмы местоимений первого лица, во втором лице единственного числа мы не видим характерного индоевропейского супплетивизма лексем: номинатив и косвенные падежи образуются от единой фор мы. Ещё одним характерным отличием является отсутствие косвенно-притяжательной формы на *-n- типа 1 л. ед.ч. *me ne – эту форму мы видим лишь в германских языках, где она явно аналогического происхождения.

В системе глагольного спряжения индоевропейских язы ков *-t- маркирует 2 л. ед.ч. второй, стативно-перфективной серии глаголов, где фиксируется окончание *-tHa < *-tH2e. Таблица 4.4. язык флексия перфекта др.-инд. -ths авест. -a хетт. -ta тох. B -s-t, имперф. -ta лат. -is-t др.-ирл. имперф. -tha, -ta гот. -t Окончание *-tHa является составным из ларингального элемента (обобщённого на вторую серию глагольного спряжения из первого лица, см. § 12) и показателя *t-, кор релирующего с личным местоимением. В инфективных фор Глава 4 мах спряжения этот показатель на индоевропейском уровне не восстанавливается.

Другим отражением *t- в индоевропейской глагольной системе является стандартное окончание 2 л. мн.ч. *-te (реконструируемое также как *tH1e на основании придыхатель ного в древнеиндийском и ряда древнегреческих данных, ср. [Бурлак - Старостин 2005: 200, 233]) и его аналог в двойст венном числе *-ta (*-tH1a) (Beekes 1995: 232-234): Таблица 4.5. флексия 2 л. мн.ч. флексия 2 л. дв.ч. греч. действ. залог - действ. залог - ср. залог - др.-инд. действ. залог -t(h)a -thas, -tam, -the авест. действ. залог -ta, -a хетт. действ. залог -ten(i) тох. B действ. залог -cer ср. залог -tr лат. действ. залог -tis, -te др.-ирл. -t(h)e гот. -i ст-слав. -te -ta лит. -te -ta алб. аор., имперф. -t Исходной праформой здесь является *-te или *-tHe, несу щее значение 2 л. мн.ч. действительного залога. Другие ва рианты можно считать усложнением с помощью ряда аффик сальных элементов. К примеру, латинское окончание -tis, также как и древнеиндийское -thah, как видно, получили приращение с плюральным значением по аналогии с формой первого лица *-mes.

Единственным языком, где *-tV существует в качестве универсального личного показателя 2 л. ед.ч. глагола, явля ется тохарский, где, однако, *-tV в глаголе может представ лять собой постпозитивное личное местоимение, маркирую щее формы 2 л., где древние ауслаутные личные показатели ранее отпали в силу фонетических закономерностей (С.А.Бурлак, устное сообщение). Интересно, что в глагольной системе не найдено следов гласного *-u-, восстанавливаемого для местоименных форм. Очевидно, этот элемент является своего рода наращением, так как формы с его отсутствием в местоимениях также яв ляются регулярными. Разницу между ними традиционно принято объяснять как противопоставление ударных и без ударных клитик (Cowgill 1965: 169-170).

Обобщая рефлексы данного личного показателя, можно вывести следующую таблицу: Таблица 4.6. местоимение 2 л. ед.ч. *tu, косв. форма *tue, *te окончание 2 л. ед.ч. перфекта *-t-H2e окончание 2 л. мн.ч. актива *-te / *-tHe окончание 2 л. дв.ч. актива *-ta, *-tHa Показатель 2 л. *t-, таким образом, кажется индифферентным к категории числа: он обнаруживается во всех трёх числах, хотя это распределение и неравномерное: местоимения обобщили его в ед.ч., в то время как глагольные формы – в ед.ч. в перфекте и в не-единственном – в активе. Глагольное распределение может носить дополнительный характер: оно могло быть создано в языке с целью различения форм перфекта и актива, двух основных серий глагольных аффиксов.

Индоевропейский показатель 2 лица единственного числа *-eHi (*-ei)

К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Глава 4. Реконструкция и происхождение показателей второго лица. § 23.

Нормальное окончание тематических форм активного за лога индоевропейского глагола *-es, находимое в большинстве индоевропейских диалектов, соседствует с рядом любопытных примеров, на основании которых ряд исследователей реконструирует отдельное индоевропейское тематическое окончание 2 л. ед.ч. *-ei или *-eH1i. Реконструкции данного личного окончания придерживались многие выдающиеся индоевропеисты, в частности, А.Мейе (1938: 242), Р.Бикс (Beekes 1995: 233), У.Шмальштиг (Schmalstieg 1980: 103), Вяч.Вс.Иванов (1981: 58-59). Прежде всего речь идёт о греч. - (напр., ‘не сёшь’), где финальная -, по общему убеждению, носит вто ричный характер. Ауслаутный согласный мог быть добавлен 200 по аналогии с другими окончаниями 2 л. ед.ч. в глагольной системе, а также для различения с окончанием 3 л. ед.ч. - < *-eti. Другим примером флексии, возводимой к *-eHi, является др.-ирл. -i-, выводимое из кельтского аффиксального *-i в do bir ‘несёшь’ < *beri.

Наконец, особенно любопытным является восточно балтийское (литовское и латышское) окончание 2 л. ед.ч. *-i, восходящее, по-видимому, к *-ei, согласно реконструкции В.Н.Топорова (1961: 63). Реконструкция праязыкового *-ei по балтийским данным наиболее показательна и реальна. К реконструкции *-eHi привлекаются и близкородственные славянские данные, где окончания 2 л. ед.ч. *-i и *-si могут представлять собой контаминацию нормального окончания *-s и *-ei (Beekes 1995: 233). В то же время возведение всех этих форм на праязыковой уровень представляется сомнительным. Так, фонологически верным было бы предположить, что греческое окончание 2 л. происходит из *-esi с закономерным выпадением сви стящего, точно так же, как это произошло в форме < *essi ‘ты еси’ (Савченко 1974: 272).

Древнеирландская форма также вполне надёжно возводится к *-es > *-is, согласно нормальным законам развития гойдельской фонологии (Thurneysen 1946: 49, 361). Наконец, литовская форма вполне может являться на самом деле бал тийской диалектной инновацией. Кроме того, данные внешнего сравнения не позволяют сравнивать гипотетическое индоевропейское окончание *-ei с другими языками ностратической макросемьи.

Ф.Бадер было доказано, что элемент *-i в окончании 2 л. ед.ч. *-eHi является дейктическим и носит вторичный характер, появляясь в составе флексии под влиянием формы императива (Bader 1976: 65-74) или же парадигмы первичных окончаний. Следовательно, если признать *-e- тематическим гласным звуком на индоевропейском уровне, мы приходим к выводу, что либо в окончании *-eHi мы на самом деле имеем дело с выпавшим ранее *-s-, либо речь идёт о нулевом окончании. Теоретически последнее может представляться ло гичным для системы стативных (инактивных) маркеров, которые в языках мира довольно часто маркированы нулевым показателем, схожим с именным показателем абсолютива. В таком случае единственным маркером в парадигме второй серии индоевропейских личных показателей глагола был *H в первом лице ед.ч.; позже он мог быть переосмыслен как формант второй серии. Наличие нулевого показателя или даже вовсе чистой основы в 3 л. второй серии представляется исследователям очевидным для индоевропейского праязыка, в т.ч. по материалам балтийских языков (Дини 2002; Иванов 1981: 58).

Происхождение индоевропейских показателей 2-го лица мн. ч. *iu-, *wV

К.В. Бабаев. Происхождение индоевропейских показателей лица. Глава 4. Реконструкция и происхождение показателей второго лица. § 24.

Для выражения значения второго лица множественного числа в индоевропейских языках используются два личных местоимения. Мы сознательно объединяем их в рамках единого анализа, так как на основании приведённого ниже материала можно предположить наличие между ними генетического родства. Индоевропейские данные демонстрируют различное распределение *iu- и *wV по диалектам индоевропейского праязыка. В древнеиндийском и древнеиранском языках *iu- выступает в качестве формы именительного падежа личных местоимений 2 л. двойственного числа (др.-инд. yuvam) и множественного числа (др.-инд. yyam, авест. ym). В косвенных падежах тех же местоимений употребляется корень, возводимый к *we- или *wo-: др.-инд. va-, авест. v.

Греческое эол. µµ ‘вы’, выводимое из *us-sme (Pokorny 1959: 513-514) или *us-me (Blaek 1995: 2; Иванов 1981: 22 23), сравнивается с формой аккузатива др.-инд. yusman. То же *us-мы видим в готском izwis, чаще всего возводимом к *us-wes, как и хетт. umme, происходящее из *us-wes с фоне тическим переходом *w > m после -u- (Савченко 1974: 246), Форма *us, конечно, является редуцированным *wes (Beekes 1995: 209).

Армянские формы местоимений duk` ‘вы’, род.п. jer воз водятся к *iu- (Blaek 1995: 1), при этом форма номинатива должна в этом случае возводиться к *is. То же, по видимому, можно сказать об албанском ju ‘вы’.

В тохарских языках A yas, B yes являются основными ме стоимениями 2 л. мн.ч. А. ван Виндекенс делает попытку объяснить эти формы контаминацией прямой основы *iu- и косвенной *wes (Van Windekens 1976: 587-588), что неверно: нет никаких оснований реконструировать в тохарских фор мах морфему *wes.

Латинский язык использует корень *wes/wos в формах всех падежей личного местоимения 2 л. мн.ч. vs, род.п. vestrum. Легко показать, что эта форма проникла в номина тив из косвенных падежей (форма vs по происхождению - аккузатив) в результате выравнивания местоименной пара дигмы и под несомненным влиянием формы 1 л. мн.ч. ns (Тронский 2001: 197).

О кельтском *swes и его возможном отношении к *s- см. выше, но по аналогии с формами местоимения 1 л. мн.ч. *s nes существует гипотеза о его возведении к *wes с неким препозитивным элементом, возможно, родственным показа телю 2 л. *s-.

Германские языки показывают распределение, аналогич ное индоиранским: форма номинатива (гот. jus) восходит к *is, в косвенных падежах (гот. вин.п. izwis) используется основа *eswes. Последнюю форму иногда возводят к редуп лицированному *wes-wes > *us-wes (Семереньи 1980; Blaek 1995: 3-4).

В балтийских формы множественного числа как в имени тельном, так и в других падежах происходят из *is: лит. и лтш. js, др.-прус. ios ‘вы’. Форма двойственного числа лит. ju-du ‘вы двое’ является позднейшим новообразованием. В то же время в древнепрусском зафиксирована форма местоиме ния 2 л. мн.ч. вин.п. wans ‘вас’, перекликающаяся со славян скими местоимениями, что является, как уже указывалось выше, очередным подтверждением гипотезы о ранней диалектной общности между древнепрусским и славянским, вы делившейся из балто-славянской группы диалектов.

Славянское местоимение 2 л. мн.ч. vy, род.п. vas, по мне нию А.Мейе, могут восходить как к *vos, так и к *us (Мейе 1951: 365). Однако именительный падеж vy, скорее всего, ге нетически близок древнепрусскому wans так же, как my перекликается с mans ‘нас’. Эти славянские формы могут про исходить из формы вин.п. множественного числа со стан дартным именным окончанием *-ons.

В итоге мы видим, что основные группы индоевропейских языков позволяют установить следующие праформы: *is в именительном падеже; *us в именительном падеже; *wes/wos в косвенных падежах. При этом последние две из них представляют собой раз личные ступени аблаута: *wes может содержать именное окончание род.п. *-es, которому в номинативе соответствует *-s – либо маркер именительного падежа, либо показатель плюралиса. Исконную лексему можно обозначить как *u /*ue-.

В сравнительном языкознании уже много десятилетий сохраняется тенденция связывать местоимения *i- и *u- общим генетическим происхождением. Действительно, до вольно логично предположить, что *-- в основе номинатива генетически родственно *ue- в косвенных падежах, и что *wes является полной огласовкой формы *(i)-us, второй эле мент которого виден и в греческом µµ < *us-me и других родственных формах. Х.Педерсен и А.Вайян склонны видеть переход *iwes > *ius (Pedersen 1932: 264-268; Vaillant 1950 1966, II: 543). Основной проблемой на пути к доказательству генетиче ского родства двух основ остаётся происхождение анлаутно го *i-. Помимо фантастических теорией его появления здесь, необходимо вспомнить гипотезу о привлечении указательно го местоимения *i- (см. обзор в [Семереньи 1980: 233]). Возможно также, что протетическое *i- могло произойти из более широкого гласного *e-, сравнимого с частым *e- в других индоевропейских местоимениях (*e-g’Hom, *e-me и пр.). Сужение могло иметь место перед другим сонантом: *e us > *ius > *ius.

Гипотеза о фонетическом объединении двух сонантов (*w > *i), хоть и имеет широкие типологические параллели подобных фонетических переходов и ряд подтверждающих фактов среди индоевропейских языков, не может считаться удовлетворительным объяснением характера генетических связей между двумя основами хотя бы потому, что системного чередования такого рода на уровне индоевропейскому праязыка не существует. Процессы такого рода развились уже на почве отдельных индоевропейских диалектов: стоит назвать, к примеру, гипотезу о возведении албанского лично го местоимения 2 л. ед.ч. ju к более раннему *wes (Blaek 1995: 2). Приходится констатировать, что материал индоевропейских языков не даёт нам возможности доказать общий генезис двух основ личного местоимения 2 л. мн.ч.

В глагольной системе индоевропейских языков нам не встречается рефлексов показателей *iu- и *we-, за исключением, возможно, формы 2 л. мн.ч. среднего залога, которую на основании древнеиндийского -dhvam, авестийского -vm, греческого -() реконструируют обычно в виде *-dhwe (Семереньи 1980: 254-255; Beekes 1995: 252). Другими данными, подтверждающими эту реконструкцию, можно считать древнеирландское окончание депонентных глаголов -id, а также готское окончание 2 л. мн.ч. пассива -anda, для кото рого О.Семереньи предполагает цепочку трансформаций *-e dhwe > *-edu > *-eda > *-ada > -anda (Семереньи 1980: 257). Сюда же можно привлечь данные хеттского языка, где окончание 2 л. мн.ч. среднего залога -dumat может происходить из *-dhwe-t с закономерным переходом *m > w после u. Происхождение этого окончания неясно. Очень вероятно, однако, что залоговым показателем здесь является *-dh-, который мы видим также в форме 1 л. мн.ч. среднего залога * medhH2. В этом случае финальный элемент *-we вполне может каким-то образом происходить из местоименной системы. Впрочем, вопрос этот пока следует оставить в качестве неразрешённого.

Данные внешнего сравнения позволяют пролить некоторое количество света на взаимоотношения и генезис основ индоевропейских личных местоимений 2 л. мн.ч. Прежде всего, можно с уверенностью сказать, что корень *iu- не находит надёжных параллелей в других семьях ностратических языков. Согласно принятой системе фонетических соответствий (Dolgopolsky 1998: 105) между ностратическими языками, индоевропейский среднеязычный сонант может происходить из ностратических *y или * - ни та, ни другая фонема не найдена среди личных показателей других ностратических языков (кроме, пожалуй, дравидийских, где эти фонемы в анлауте являются новообразованиями).

А.Б.Долгопольский предлагает гипотетическую возможность реконструкции ностратического маркера 2 л. *Hiu (ND 755a) на основании картвельского префикса 2 л. *x- и индоевропейских данных. Однако следовало бы ожидать скорее анлаутного фонетического соответствия и.-е. *y ~ картв. *y-. С большей вероятностью можно постулировать неличное значение *i-, которое легко находит родственные связи в языках ностратической макросемьи. Отметим в этой связи сванские притяжательные формы 2 л., которые Я.Г.Тестелец реконструирует как *i-Ck-u ‘твой’, *i-Ck-w- ‘ваш’ при 1 л. *mi-k-u ‘мой’ (Тестелец 1995: 19). Здесь анлаутный элемент *i-, сравнимый с индоевропейским, является энклитической частицей с демонстративным значением. Тем более что демонстратив на *i- (по В.М.Иллич-Свитычу *i / e) присутствует во всех семьях ностратических языков, в т.ч. в картвельских - в виде связанной частицы (h)i-, (h)e- (Климов 1964: 77, 99). Картвельский показатель субъектной версии *i-, легко выводимый из указательного местоимения, также может быть кандидатом на сравнение (Климов 1964: 100) с индоевропейской местоименной основой. Для индоевропейского праязыка, местоименная парадигма которого строилась на противо поставлении субъектной (номинативной) и косвенной форм, добавление субъектного маркера *i- к основе 2 л. *w могло служить отражением этого противопоставления.

В этом качестве *i- можно было бы связать с данными дравидийских языков, для которых одним из объяснений местоименного анлаутного *y- является его выведение из пока зателя агентива (McAlpin 1981: 112-114; Bomhard 2003: 438). В брауи видим местоимение 1 л. ед.ч., возможно, происходящее из демонстратива (Андронов 1994: 265). Другие ис следователи не объясняют происхождение *y-, считая его «неясным» (Старостин 2006; Krishnamurti 2003: 245 и след.). По мнению Г. С. Старостина, разнообразие рефлексов в различных дравидийских языках позволяет реконструировать прямую основу местоимения 2 л. ед.ч. *ny, при этом начальный *n-, присутствующий в разных лицах, автор считает безличным показателем прямой основы. Таким образом, согласно Г. C. Старостину, чистой основой является *y, аналогичное индоевропейской основе. Если *y- в обоих языках действительно являлся демонстративным или агентивным маркером, возникает возможность сравнить индоевропейский показатель лица *we- с дравидийскими формами 2 л. Хотя для этого Г. С. Старостину приходится постулировать «сдвиг» значения с 2 л. мн.ч. ностратического праязыка к единственному числу в прадравидийском. (Старостин 2006: 139, 145-146).

Таким образом, ряд данных внешнего сравнения подтверждают, что номинативная форма местоимения *is в индоевропейском может происходить из *i-us, сочетания анлаутного указательного элемента и личного местоимения *we-. Что касается этого последнего, то относительно него можно констатировать, как мы уже указывали выше в § 17, что местоимение *we- второго лица мн.ч. генетически родственно аналогичному местоимению 1 л. дв.-мн.ч. *we-. Тем самым подтверждается вывод о том, что эта основа первоначально восходит не к показателю лица, а к независимому числительному «два», ставшего показателем дуалиса после формирования этой категории как новообразования индоевропейской системы морфологии.

Праиндоевропейский глагольный аблаут

О грамматической функции чередования гласных в глагольных корнях (грамматика неправильных глаголов праиндоевропейского языка).

Индоевропейские превербы и глагольные клитики

Аугмент

Аугме́нт (от лат. augmentum — приращение, увеличение) — префиксальный элемент, в ряде индоевропейских языков свойственный глагольным формам претеритного типа в изъявительном наклонении (в санскрите — также в условном). Представлен в греческом и индоиранских языках, ограниченно в армянском языке; следы аугмента отмечаются во фригийском языке. Аугмент считается наследием индоевропейского праязыка, где он имел вид *e- и соотносился только с так называемыми вторичными окончаниями.

Аугмент реализуется в зависимости от характера корневого анлаута либо как гласный (слоговой аугмент) — при консонантном начале, либо как долгота (темпоральный аугмент) — при вокалическом начале корня, ср. греч. λέγω ‘говорю’ — ἔλεγον ‘я говорил’, но ἄγω ‘веду’ — ἤγον ‘вёл’ (из āgon < *e + ag -o -n); санскр. jayāmi ‘я побеждаю’ — ájayam ‘побеждал’, но ásmi ‘я есть’ — āsam ‘я был’. Некоторые греческие и древнеиндийские формы имеют долгий слоговой аугмент (соответственно ē- и ā-), иногда объясняемый в рамках ларингальной теории. Предполагается, что аугмент в индоевропейском праязыке был факультативным, это его свойство отражают древние греческие и индоиранские памятники.

Аугмент служил дополнительным средством противопоставления презенса​/​аориста​/​перфекта (позже также презенса​/​имперфекта). Развился аугмент из самостоятельного слова, на что указывает его ударность; это могло быть первоначально наречие (по другой точке зрения — соединительная частица типа союза) со значением «раньше, прежде», находившееся в сильной (первой) синтаксической позиции (см. Ваккернагеля закон) и превратившееся затем в преверб (префикс при глагольной основе).

В русской лингвистической литературе аугмент называется также приращением; этот термин не следует смешивать с термином наращение: приращение, или аугмент, относится к сфере словоизменения, наращение — к сфере словообразования.


Праиндоевропейская грамматика: Грамматика ИЕ имени | Грамматика ИЕ глагола | Книги о ПИЕ грамматике
Родственное: Индоевропеистика | Грамматика | Ностратическая грамматика | Лексика праязыков

© «Proto-Indo-European.ru», Игорь Константинович Гаршин, 2012. Пишите письма (Письмо Игорю Константиновичу Гаршину).
Страница обновлена 23.06.2017
Яндекс.Метрика